Всякий раз возвращаясь

      Дожди Татарасуны преследовали путешественницу до Ли Юэ.       Она ещё не успела смыть кровь — но пропахший древностью, любезно встречающий пылью мир земель контрактов принимает её и такой; ветер лижет щеки густым, масляным ароматом сухостоя, и бесконечное золото вокруг даёт глазам отдохнуть от яркого фиолетового и царапающего розового.       На Татарасуне, откуда Люмин телепортируется наконец, все идут дожди и гремят раскаты грома — они цепляются за путешественницу, словно стремясь покрепче укусить молнией, но ей — всё нипочём.       Все нипочём.       Все нипочём…       В Инадзуме ливень скорбит и воет от бессилия, словно загнанный зверь, запертый над одним только островом, но оттого — печальный, как весь тот закрытый на защёлки мир; в Ли Юэ у дождя — будто успокаивающие, прохладные лапищи. Вот первые капли падают на пыльные земли, и от их неловкой пляски горизонт все больше размывается. У этого дождя тяжесть истории и горечь прожитых поколений; уставшие, глубоко почерневшие тучи заволокли небо, и даже молнии не рассекают их.       В Ли Юэ у дождей — свой характер. На Татарасуне — необузданный нрав.       У Люмин все колени — в ссадинах, и прохлада наступающего ливня кажется настоящим благом; она готова, не просохнув толком, вымокнуть вновь, но уже под более благосклонным небом, в золотых землях, в сизой дымке, расползающейся по просторам, словно вытекающей из Яшмового Леса.       Пахнет горами.       Горами, где тебя не ждут молнии, где не лежит скелет древнего змея; где в благодатных обителях адептов умиротворение и покой.       В Инадзуме горы — все и сплошь скалятся, рычат, грохочут, рыдают. Смотришь на них — шрамы земли. Ступишь к ним — боль земли. Послушаешь дождь меж пиками, укрывшись от обгладывающих землю молний, — и тоска одолеет.       А у дождей в Ли Юэ — золотая ностальгия.       По протоптанным дорогам земель контрактов растекаются зеркала луж.       В одном из таких Люмин видит свое отражение.       И в другом.       И в десятках других, пока бросается бежать по этим щебечущим лужам, разбивая их глади; липнут к лицу волосы, стекают полосы грязи и крови с разбитого в Инадзуме лба, зудят ссадины на светлых коленках — и, о архонты, какая же радость ощутить, что хоть где-то можно отдохнуть.       Среди этих ностальгических дождей и золотых трав.       В этом мире дремлющего прошлого.       У Люмин в обуви хлюпает вода — и ей всё равно. Липнут волосы к лицу — ну и пусть. Стена дождя накрывает — да и ладно.       Люмин ждёт гром.       И когда его грохот прокатывается по тучам, путешественница кричит, прикладывая руки рупором ко рту:       — Сяо!!!       Молния рассекает небо, тяжёлый дождь целует землю. Маслянистый запах трав растаял — на замену ему пришла свежесть петрикора.       — Сяо!       Гром вторит раскатистым рыком.       — ...Сяо!       Дождь полощет травы, пытается смыть кровь с девичьих щёк и колен — все не выходит; Люмин утирает щеки ладонями, стоит на одном месте, вертясь по сторонам, и уже собирается взывать вновь — но изумрудная вспышка отвлекает.       Сяо умеет появляться внезапно.       Сяо весь мокрый — и тоже в крови, грязи; вот-вот вырвавшийся с поля битвы, ещё совсем горячий от пыла сражения, и Люмин сжимает его в руках, набросившись с объятиями.       Кровь на нём беспокоит — Путешественница отдаляется спустя мгновение, глядя встревоженно, однако адепт лишь качает головой.       Его голос плохо слышно в дожде, но родные нотки суровости не почувствовать — преступление:       — Чужая, — "кровь". Предвещает вопрос, возвращает его: — а на тебе? — морщит нос, на котором смешно повисает капля.       — ...Моя, — искренне признаётся Люмин, прильнув вновь.       Запах пота с Сяо смывает ливень.       Теперь от него пахнет горами. Цинсинем. Битвой.       Люмин губами касается пульсирующей жилки на юношеской шее, долго не смеет отдалиться, застыв, и Сяо приходится подхватить её под ноги, поднять на руки.       Ее, уставшую от гроз Татарасуны и яда наэлектризованных вод.       Ее, с ранами и ссадинами.       Ее, слушающую, как шепелявит в камышах льнущий к земле ливень, как шорох и шуршание трав щекочуще заполняют собой мир.       — ...Сяо, в Инадзуме настоящая война, представляешь? — Люмин обнимает адепта за шею так, словно от этого зависит вся ее жизнь; ей мельком думается, что Паймон наверняка хорошо отдыхается в чудо-чайнике. Благо, что она не застаёт этих дождливо-ностальгических сцен.       — И ты успела принять участие?       — Я враг их божества. Враг вечности, ты представляешь? Там такой гром, такие молнии на одном из островов... А другой — вечно заточён в туманах, понимаешь? Там ходят призраки, Сяо.       С несколько секунд Люмин молчит.       — Всякий раз возвращаясь, я боюсь, что могу не вернуться в следующий, Сяо. Я так устала.       Рокочет гром.       Адепт смотрит на размашистые тучи, на молнии, сверкающие в небесах, и начинает шаг. До Ваншу — далеко. До раскидистой яблони с брошенным лагерем под ней — на порядок ближе.       — Смертным нужен отдых.       — Мне больше пяти сотен лет. Ты точно уверен, что я — смертная? Или тебе внушает это мое тепло? — Люмин ощутимо фыркает в юношескую шею — приходится встряхнуть головой от прокатившегося ощущения мурашек.       — Это ничего не меняет.       — Тогда отдохни со мной и ты. Ничего не меняет то, что ты — адепт.       С крыши палатки стекают ручьи воды. С Люмин под пологом становится тесно, но "в тесноте, да не в обиде", как говорят в далёкой Снежной.       За палаткой продолжает петь ностальгический ливень.       — Я не устал.       — А я устала. С тобой мне быстрее удается восстановиться.       Сяо проводит пальцами по раненым девичьим коленям. Кровяные разводы остаются на перчатке.       Сяо целует прохладный лоб. Металлический привкус замирает на губах.       Сяо не может представить себе, что однажды Люмин рискует не вернуться и вовсе. Одна мысль об этом словно дарит ему коррозию.       И на далёкой Татарасуне хищно, остервенело, разобиженно рыдает ливень — кажется, словно его плач долетает до далёкого Ли Юэ, не в силах вернуть в горестную хватку Инадзумы золотую путешественницу.