Однажды в деревне...

— Ах вы!.. — матерился дед. — Да чтоб вас всех!.. — вот уже пятнадцать минут он так распаляется, кроя всем, на чем мир стоит, подростков, утянувших с дерева половину урожая яблок. Сладких... — Деда, а можно помедленней? — с самым честным и невинным видом проговорил я, демонстративно перелистнув страничку блокнотика, делая вид старательно конспектирующего студента. — Я записываю. Мгновенно замолчавший дед несколько секунд смотрел то на меня, то на блокнотик, то на застывший в готовности карандаш. Медленно, но верно шестерёнки в голове деда, громко скрипя, все набирали обороты, обрабатывая поступившую информацию. Как только дед наконец сообразил, что произошло, скривил гневное лицо и уже был готов разразиться новой тирадой, я, залихватски взяв под козырек, бросился наутёк, бережно прижимая к груди блокнотик, искренне надеясь на то, что на дедовы вопли на крыльце появится бабушка. То, что все идёт по плану, как завещал товарищ Летов, пока ещё не написавший эту песню, я понял, когда на крыльцо из распахнувшейся двери шагнула величаво выплывающая бабушка, за глаза прослывшая "гром-баба". — Чё разорался, старый хрен?! — рявкнула она на весь поселок, подтверждая все ходящие о ней слухи. И тут из-за угла дома вылетаю я, сразу прячась за массивную бабушкину спину. За углом тем временем все громче гремели дедовские маты. Бабушка воинственно похлопывала полотенцем по руке. Как только дедовский голос приблизился достаточно близко, я начал приводить план в исполнение. — Бабу-уль, — позвал я, похлопав ей по обширной... Эм... Спине, да! — Чего, воробушек? — ласково проворковала, поворачиваясь ко мне полу-боком. — Что случилось? — из-за угла уже доносились шаркающие шаги и сбитое дыхание деда. Вперемешку с неповторяющимися матами. — А дедушка заставил меня записывать за ним все его слова, сказал, что в жизни пригодится! — состроив умильную рожицу, нагло "сдал" деда. И тут-же из-за угла вылетает мой дед, в одних растянутых на четыре размера семейниках, майке алкоголичке и в черных резиновых сапогах. Довершала картину прическа в стиле "воронье гнездо" и лихо сдвинутая набок ушанка, некогда благородно-черная, теперь-же облезло-серая. И все это на помятой после "рыбалки" раскрасневшейся морде деда. Бабушка, сопоставив факты, тут-же "встала в стойку". — Совсем последние мозги пропил, пьянь старая?! — резво наехала на него бабушка, надвигаясь к сбледнувшему деду словно танк, потрясая полотенцем. — Ты чему ребенка учишь, трухлявая твоя голова! Ишь, чё удумал, ребенка, и матом учить ругаться! — Да т-ты чё, старая, пирожков своих объелась?! — Ты тему не меняй, старый пень! — хрясь ему полотенцем! Дед только руку подставить успел. — Иль ты думаешь, я не знаю, как ты к Маньке по ночам бегаешь, а?! — хрясь, ещё раз, но уже по спине. — Да мы с Володькой сидим там! — оправдывался дед. — Знаю я, как вы там сидите! То-то Манька такая счастливая была, кобель ты старый! — хрясь полотенцем по морде, и погнала его по всему участку. И куда только дедова усталость делась... Гаденько похихикивая, провожая взглядом носящихся по участку, словно лоси, сшибая все на своем пути, стариков, выбежал за калитку и вприпрыжку на озеро. Ну вот, ещё полдень не настал, а настроение на весь день хорошее. Как говориться: "сделал гадость — на душе радость"! Ах, да, позвольте представиться — Воронов Матвей Алексеевич, десять лет. Хотя, думаю, несколько неправильно считать только возраст тела, во всяком случае в моей ситуации. Духовно мне тридцать восемь лет, если считать те четыре года, что я живу в этом времени. Там, в моем времени, на момент смерти, было мне тридцать четыре года. Умер я вообще странно. Вот иду по улице, вдруг над головой металлический скрежет. В последний момент успел только голову задрать, да ребристое днище контейнера увидеть. И все, темнота... И я подрываюсь на кровати в холодном поту, часто дыша. Осматриваюсь, и понимаю, что нахожусь я отнюдь не в больнице, а у себя дома, когда мне было ещё только лет шесть. Первые пять минут думал, что я в коме. Но вскоре пришло понимание, что я оказался в собственном прошлом, в таком, каким я его успел забыть. В восемьдесят втором году. Сначала пришла истерика. Несколько часов меня не могли успокоить мои ещё живые, молодые родители. Потом накатила депрессия. Несколько дней я сидел, замкнувшись в себе, пытаясь осознать, что со мной случилось. Но прошло это все быстро, детская психика имеет свои плюсы. А потом как-то смирился и решил, что раз мне дали второй шанс, даже если это только видение в предсмертной коме, я должен прожить свою жизнь так, как мне бы хотелось! — Матвей! — крикнул Сашка, лучший друг, что в той жизни, что в этой. — Давай к нам! — эх, жизнь хороша и жить хорошо, подумал я и махнул рукой в ответ. — Иду! Конец