галлюциногенные припадки

      Бардовые стены этого жилого, старого дома каждый божий день помнили многочисленные крики и истерики, из-за чего проживание в нём превратилось в один сплошной дискомфорт. Открытое настежь окно помнило каждую ментоловую сигарету, которая летела вниз с пятого этажа, оставляя за собой дорогу серого, тяжёлого дыма, будто бы делая последний выдох перед своей неминуемой смертью. От зеркала в ванной комнате не осталось живого следа из-за трещин, которые теперь чем-то напоминали нервные окончания. Но даже несмотря на свой плачевный и жалкий вид - стекло запомнило заплаканное, но в то же время, злое лицо Осаму. Ненависть к своей персоне после каждой перепалки с Достоевским не угасала, а лишь росла, будто роза в саду каждый будничный день, которая впивалась своими колючими шипами в глубокое дазаевское сердце, сдавливая его, и оставляя глубокие шрамы на всю жизнь. А тёмная входная дверь квартиры помнила каждый гневный уход, который заканчивался примирением и возвращением молодого парня, стоявшего в дверном проёме с букетом молодых белых лилий в крепких руках.       Но пока все вещи в доме помнили это - парень забыл. Он забыл даже про свой любимый лимонный чай, который заварил три недели тому назад, но так и не выпил. Сейчас чашка с уже непонятной для мира жидкостью стояла где-то на кухне, в горе грязной фарфоровой посуды. Осаму с детства был чистоплотным и порядочным человеком, но сейчас, без Фёдора, он просто существовал как таракан, ничего не смысля в своей и без того скучной, рутинной жизни, которую когда-то скрашивал Достоевский.       Осаму забыл всё хорошее, что связывало их с Достом в последние годы, забыл даже свою фамилию. Во благо, Ацуши напомнил ему её и вытащил из омута грусти и печали хотя бы на некоторое время. Но потом он забыл про шатена так же, как и все остальные из ВДА, уйдя в свои будничные дела и обязанности. В целом, исходя из привычек и любимых дел Дазая, многие делали выводы: он совершил самоубийство, ну или пытается его совершить - а кто-то склонялся к тому, что он покинул агентство, как когда-то портовую мафию.       В открытое окно дул холодный январский ветер воскресного вечера. Огромные хлопья снега залетали в дом, и вскоре на полу, подоконнике и ковре образовались маленькие снежные сугробы. Тихие, размеренные шаги эхом пронеслись по всей двухкомнатной квартире. Парень опирался спиной о стену, пытаясь держать равновесие на худых и дрожащих ногах но, не дойдя до открытого окна, рухнул на пол, громко и прерывисто кашляя, словно пытаясь освободить горло от инородного тела в нём.       Чтобы не запачкать и без того тёмный пол кровью, парень прикрыл рот забинтованной рукой. Марлевая ткань впитала в себя огромные сгустки крови, смешанные с какой-то странной слизью зелёного цвета, от вида которой становилось хуже и хотелось блевать днями напролёт, но только чтобы отказаться от понимания того, что ЭТО находится в ТЕБЕ. Противная на вкус и ощупь слизь чем-то отдалённо напоминала яичный белок, а Осаму не любил его, потому что тот противно выглядел. А теперь парень живёт с ним внутри, каждый раз сдерживая рвотные позывы лёжа у себя на кровати. Всё-таки, желудок это как-то принимает, а вот психика - нет.       Режущая и давящая боль в горле настигла парня сразу же после того, когда его более менее отпустило от мокрого кашля с кровью и "яичным белком". Шатен пытался вдохнуть хоть каплю чистого воздуха, но все попытки оказались большим провалом. Нос забился непонятно чем, через рот было тоже неудобно дышать, понимая, что за каждый вдох тот будет оплачивать болью в горле и в грудной клетке. И пусть даже в помещении дул ветер, и веяло свежим воздухом - дышать было всё равно тяжко. Прижавшись спиной к стене, Осаму опять начал кашлять, только теперь уже во всю силу, и как бы выплёвывая что-то. Чуть грязноватые бинты на шее тут же окрасились кровью, придавая их цвету более печальный вид. Видимо, шипы роз раздирали горло изнутри и медленно прорастали наружу, тем самым ранив девственную кожу Дазая, поэтому бинты теперь отдавали красным оттенком. Однако, дышать стало легче. Парень взглянул на ладонь и слегка улыбнулся, когда увидел на ней лепесток алого цвета. - Розы.. Твои любимые, малыш..        Улыбка пропала с лица и парень крепко сжал его в окровавленной руке. Когда-нибудь эти вонючие розы убьют его. К сожалению, в прямом смысле. С такой болезнью Осаму долго не протянет, ведь тот даже не знает, где сейчас находится его любовь. Первая любовь. Он, конечно, не рад такому исходу событий, ведь смерть подобного вида не входила в его планы. Лучше уж умереть от рук того, кого ты любишь, чем от удушения какими-то лозами в горле, которые будут обвивать твою шею, медленно, но верно, забирая тебя в мир спящих.       Присев на худые колени, парень буквально ломает белый плинтус, отдирая его. Положив декоративный элемент интерьера подле себя, Дазай громко чихает из-за пыли, выплёвывая остатки крови, что остались во рту. Перед карими глазами лежала маленькая коробка белого цвета. Без раздумий он берёт её в руки, открывает и теперь видит таблетки разных ярких цветов: красные, жёлтые, голубые, зелёные, розовые - почти все. На лице появляется нервная улыбка: дрожат покусанные губы, а вместе с ними руки, и затем - всё тело. Завидев эти прекрасные таблетки, чем-то напоминающие детское драже, зрачки Дазая округляются лишь от внешнего, специфического вида лсд и он на секунду выпадает из реальности, полагаясь исключительно на чувства, и своё больное сердце, что множество месяцев обливается кровью. Хочется запихать это в себя быстрее, только чтобы перестать чувствовать моральную и физическую боль, которая сейчас изводит Осаму и его психику, наполняя стакан с водой ядом до краёв. Какой это раз? Пятый? а может, седьмой? Если честно, парень уже сбился со счёта, а может и не считал никогда. Он был зависим наркотиками. Они быстро привили его любовь к ним, поэтому Дазая даже алкоголь не привлекал так сильно, как парочка килограмм кокаина или чего-нибудь покрепче. Иными словами - героин заменил ему его любимый абсент. Дазай вывалил горсть этих таблеток себе на ладонь и в забытье запихал их в рот. Кисло и сладко, горьковато и противно, но хотя бы жевать не пришлось - это не могло не радовать. Чувствуя, как драже медленно растворяется во рту, Дазай проглатывает это, морщась от боли в горле, где растут шипы.       Какое-то время Осаму сидел на полу молча, смотря в одну точку. Неизвестно о чём он тогда думал. Может быть о бабочках? или о мире? Или о мёртвых крысах, которых постепенно сжигали местные дети в трущобах, ведь еды и, собственно, денег на неё у них не было. Выживали как могли, воняли и кожа у всех жёлтая. Грязь под ногтями, даже смотреть противно.       Через пару минут Дазай решает встать, что даётся ему с трудом и отдаётся давящей болью в голове, будто бы он пробухал всю ночь и сейчас пошёл в шесть утра на работу. Но Осаму старается не обращать на недомогание внимания, ведь знал, что со временем оно его оставит. На лице парня повисла идиотская улыбка.       Его повседневная голубая рубашка в полоску была запачкана кровью с самого начала, но теперь на ней ещё и слизь, с остатками порошка таблеток. Ему не противно видеть на себе столько дерьма, наоборот - глаза Осаму вспыхнули детской радостью. Он был рад тому, что его одиночество скрашивает лсд и всякие непонятные рисунки на стенах из-за теперешних галлюцинаций.       Температура тела парня заметно возросла до 37.8, из-за чего худощавые щёки покраснели, а на лбу выступил противный холодный пот. Каштановые волосы, которые когда-то были освещены лунным светом, прилипли к вискам, а сам парень тяжело задышал, глотая воздух ртом. Открытое в комнате окно не могло помочь Дазаю справиться с одышкой, поэтому он присел возле двери, надеясь, что приливы отступят сами. Дошёл он до комнаты только через десять минут. Помимо бутылок, окурок, шприцов и, собственно, кровати - в ней ничего не было, поэтому находиться любому другому человеку здесь будет некомфортно. А вот Осаму любил подобную картину и давно привык к ней. Он привык к тому, что его встречают пакетики с белым порошком, а не человек, которого он любит.       Температура не падала, и из-за этого хотелось раздеться, чтобы не чувствовать давление тела прессом, но каждый раз, когда Дазай тянулся к мелким синим пуговицам рубахи, его что-то отталкивало. Парня будто бы ударял сильный ток. Со временем начались головокружение и тошнота, поэтому парень пытался сфокусировать внимание на определённом объекте, но стоило ему на него взглянуть - объект тут же расплывался в галлюцинациях ярких вспышек и узоров на стенах. Парень смотрел на то, как обычная бутылка превращается в прах, а на её месте остаётся лишь пустота, ведь пыль улетает в открытое окно, которое секунду назад было закрыто. Дазай ещё понимает, что если не закроет его сейчас - здесь всё заметёт снегом, а он вырубится и сдохнет под слоем белого осадка. Так что шатен поднялся, подходя к окну, совсем не чувствуя ломоты в теле как раньше.       Осаму, будучи на пятом этаже, отчётливо слышит голоса людей на улице: кто-то как всегда спешит куда-то, а кто-то наоборот, идёт медленно и с улыбкой, разговаривая по телефону - Дазаю это не очень интересно. Парень не медлит, и уже через секунду закрывает окно, на самом деле открывая его, ведь глюки переходят на новый уровень. Для Дазая происходящее в собственном галлюциногенном мире - антитеза к реальности, так что пока у него горит квартира, он будет думать, что находится в столовой, где готовят вкусный обед. Парень уже было хотел расслабиться и прочувствовать весь кайф от принятого лизергамида, но в ушах встал сильный звон. Зажмурив глаза, Дазай закрыл уши руками, но из-за совершённых действий его страдание только увеличилось. Нарастающий и неприятный звук, будто кто-то режет металл. В случае прослушки этих звуков длительное время - его барабанные перепонки бы не выдержали такого давления и разорвались к чертям, но всё стихло. На секунду Осаму подумал, что оглох - это его немного порадовало, но лучше бы эта мысль стала действительностью, а не простой тишиной перед бурью. - Такой беспорядок в квартире.. я не узнаю тебя, Осаму.       Зрачки сужаются, а на лице появляется застывшая гримаса страха и безысходности. Звон и скрежет по сравнению с этим голосом были всего лишь подготовкой, и сейчас перепонки готовы были по-настоящему лопнуть. Достоевский приволок за собой атмосферу тревоги и паники, так что воздух в комнате сгущался и становился сероводородом, от которого люди дохнут как мухи после дихлофоса.       Улыбка русского напоминала оскал голодного зверя ночного леса, который так жаждал мести, еды и убийства какой-нибудь невинной жертвы. А ведь она, наверное, просто пришла поговорить с собой наедине, гуляя между деревьев. Больные глаза, что раньше не имели никакой надежды на жизнь, вспыхнули искрами ярости, гнева и мести; ладонь превратилась в кулак и шатен оказался возле Доста, замахиваясь на него со всей силы. Но его руку быстро перехватили, направляя запястье в обратную сторону. Глухой хруст кости и истошный крик. Достоевский превосходит Осаму во множество раз, на что он только надеется? - Ты не сможешь навредить мне, - Фёдор одним движением руки хватает шатена за его тёмные волосы и оттягивает его голову назад, - Потому что ты любишь меня, Осаму.       Обои быстро впитали в себя кровь, хлынувшую из носа шатена. Не успевая понять, что вообще произошло, Дазай оказывается прижат к стене всем телом. Ужасно сильно ударившись спиной, он самостоятельно сбил себе дыхание, и теперь жадно глотал воздух, широко распахивая глаза.       Рот со всей силы заткнули крепкие, бледные руки, чтобы перекрыть Дазаю все способы восстановления дыхания, а панику в карих глазах уняли фиалки, которые постепенно принимали оттенок кровавых роз. Глаза Достоевского молча изучали Осаму, вглядываясь в глубину расширенных зрачков, в которых мелькали ужас и удивление. Демонически ухмыляясь, Фёдор провёл большим пальцем правой руки по щеке Осаму, чуть поглаживая её. Эти отношения между двумя парнями длились уже два года, и страдал в них только тот, кто привязался.       Осаму поставил себе условие ещё пять лет назад: "Не привязывайся к людям, они навредят тебе!", но парень всё равно нашёл идеалы в одном человеке, и со временем эти идеалы переросли в любовь. Неразделённую любовь.       Для Достоевского Осаму был просто неполноценным человеком, который ещё не научился выживать в этом огромном для него мире. Иными словами - шатен был противен ему. Хотелось заставить Дазая биться в конвульсиях, избить, заставить кричать и видеть его горькие слёзы, слышать мольбы о пощаде и видеть, как он задыхается в приступе собственной панической атаки. И к сожалению, Достоевский прекрасно с этим справлялся.       Изводя Дазая как только можно, Фёдор улыбался. Улыбался, когда видел отчаяние в карих глазах, когда видел шрамы на руках Осаму, пока безжалостно срывал бинты с его тонких рук. Он сломал его, растоптал яркую любовь своим тёмным характером. Втоптал сердце Осаму в землю настолько глубоко, насколько это возможно, доставая до раскалённого ядра планеты. Но вот Дазай до сих пор любит его. Плевать он хотел, что это нездоровые отношения, если он вообще в праве так называть их взаимодействия. Осаму любит его и будет любить. И даже если Фёдор приставит пистолет к его лбу - Дазай просто извинится за свою слабость.       Но вся эта игра в одни ворота длилась не так долго, и вскоре брюнет исчез. Исчез бесследно, словно явление, появившееся на долю секунды. Но страсть Дазая к наркотикам никуда не пропала. Именно Фёдор познакомил его с ними: с белыми порошками, со шприцами, таблетками и жидкостями. И даже сейчас, даже в это время Осаму видит очертания его фигуры понимая, что всё это сплошной обман и видение, но чувствует, как Достоевский причиняет ему боль. Но разве обыкновенное явление, галлюцинация или та же самая иллюзия могут причинить физическую боль? Нет. Но ответ на это - аксиома. Осаму избивает себя сам, пока его мозг думает, что это делает русский. Он сам вжимается в стену, сам бьёт себя, затыкает рот и просто пугает. А его организм не справляется с таким выбросом адреналина в кровь, из-за чего шатен начинает задыхаться.       Просто представьте: перед вами стоит человек, который наелся разноцветных непонятных таблеток, вот он смотрит в одну точку, начинает паниковать и в конечном счёте отрубает себе руку тесаком. Неожиданно, да? Не чувствуя боли, он продолжает стоять дальше, будто бы ничего не случилось. И смотрит в одну точку, шепча что-то себе под нос. Пока с отрезанной руки капает кровь, заливая весь пол в квартире, этот человек говорит с кем-то в своей голове. Жутко. Но наркотики - вещь опасная. Подсядешь на иглу - и стога сена не найдешь. - Боишься меня, котёнок?       У парня совсем нет сил, и из-за этого он падает на пол, сгибаясь пополам и пытаясь мысленно убежать от брюнета, но это невозможно. Вновь на пол капает кровь и опадают лепестки любимых цветов русского. И перед своими глазами Осаму видит ноги Фёдора, на которых надеты бардовые берцы. Растаптывая розы на полу, Достоевский делает это с великим омерзением в лице. И ведь когда-то брюнет точно также растоптал букет роз у шатена на глазах, прямо на одиннадцатый ноябрьский день*. Осаму тогда стоял в проёме входной двери квартиры русского, с детской улыбкой на лице, и крепко-крепко сжимал стебли в дрожащих, замёрзших руках.       Ядовито-красные глаза осуждающе смотрят на измученное тело Дазая, который, видимо, потерял сознание. Пинок по животу заставляет его снова закашлять и прийти в себя. Некоторое время Осаму не видит образа Достоевского. Значит ли это то, что он, наконец, покинул его голову? а комнату? может, галлюцинации на этом исчерпали свой запас? или действие наркотиков, наконец, прекратилось? а разве, восемь часов с момента принятия таблеток прошло? Дрожащими руками тот опирается на пол, приподнимаясь и сдерживая рвотные позывы. Он ненавидит себя сейчас. Дазай снова жалок в глазах Достоевского, а это - его мировой кошмар. Изо всех сил сжимая ладони в кулак, шатен чувствует, как ногти впиваются в кожу, как образуются кровоподтёки и краснеют костяшки пальцев. Осаму молчит. Долго молчит. А затем резко встаёт и тянет руки в непроглядную тьму, хватаясь за что-то. Крепко сдавливая шею Достоевского, Дазай тяжело выдыхает, устремив свой взгляд на кровь и лепестки, которые хаотично размазали подошвой ботинка. Сейчас им управляет не страх, а ненависть к этому человеку. Желание убить себя меняется желанием убить его, и Осаму начинает чувствовать, как ногти впиваются в шею русского дьявола, вдавливая кадык внутрь. Он ненавидит его. Всей душой презирает и ненавидит. И сейчас эта агрессия выплывает наружу. Слышится хруст позвонков и тихий хрип, а Осаму в ужасе отпускает Достоевского.       Дазай лежит на полу, смотря с потолок. Его тело слегка подрагивает из-за холодной температуры в комнате, но парня это мало волнует. Единственное, что правда беспокоит шатена - это то, что он не успел попрощаться с Достоевским. Будь это мир, построенный на сплошных галлюцинациях - Осаму бы сказал ему всё, что думает, перед тем как убить себя, приставив пистолет к виску. К счастью, минувшие события вылетели из головы, и парень не помнит, как душил его собственными руками. Может, оно и к лучшему. Дыхание шатена чем-то напоминало лёгкое дуновение апрельских ветров в тёмное время суток. Такое же лёгкое, медленное и мягкое, что его почти не слышно. Но холодное, как лёд в Антарктиде. Шатен ощущает лозы роз, которые медленно ползут по его венам. Каждая ветвь причиняет ужасную боль, но Дазай старается не обращать на неё внимания и лежит со спокойным выражением лица. По крайней мере пытается. Глаза, чем-то напоминающие оттенок крепкого коньяка, смотрят перед собой ровно, чётко. Но уже не блестят, как раньше. А может и не блестели вовсе. Пустота внутри заполняется только что распустившимся кустом роз. Дазай понимает, что долго не протянет и через какое-то время уснёт, а на его теле будут продолжать цвести розы. Поэтому он закрывает глаза. На белый потолок он уже насмотрелся. Но стоит ему только попрощаться с миром, как его щеку оглаживает тёплая рука. Коньячные глаза тут же открываются, но теперь смотрят не с ужасом, а неким теплом. Локоны брюнета закрывают лицо, но Осаму видит эту улыбку. Это не животный оскал, даже не насмешка над слабым парнем, который вот-вот умрёт от собственной цветочной болезни. Эта улыбка - что-то другое, родное и грустное. - Дос-кун? - хриплый голос Дазая разнёсся эхом по комнате, а обладатель чёрных волос вопросительно посмотрел в чужие глаза, - Разве я ещё не умер?       Но Фёдор молчал. Его пальцы перешли на тонкую шею, освобождая её от бинтов. Парочка лепестков упала на пол, а ткань Достоевский осторожно наматывал себе на руку, в конечном итоге притянув Осаму к себе. Шатен не особо понимал, что происходит с ним или вокруг него, ведь очертание лица Фёдора медленно расплывалось в глазах. Но он чувствовал дыхание русского на своих губах. Тёплое, судорожное дыхание Достоевского путало сознание и последние нитки разума. Аккуратно убирая каштановые пряди с худощавого лица, Фёдор начал наблюдать, как карие глаза отражают в себе лишь пустоту и холод, а затем медленно закрываются. Тело шатена утопает в руках Доста, а бинты медленно сползают с его руки. Мышцы на лице Осаму расслабляются, волосы вновь закрывают глаза. Дазай умер на его руках.       Достоевский знал это. Знал о его болезни с самого начала. И позволил великому желанию Осаму сбыться - помог ему умереть. Аккуратно отстраняясь от бездыханного тела, Фёдор встаёт, окидывая взглядом розы, что валялись вокруг. Одну бы он оставил себе, но не может. Не его это дело.. красть вещи у трупов. В фиалковых глазах что-то сверкнуло, но Фёдор смахнул слезу, быстро моргнув. Он пришёл сюда, чтобы попрощаться с Осаму, выслушать всё, что накопилось в чужой душе, но, видимо, не успел. Даже если бы очень хотел успеть. Брюнет не испытывал сейчас ничего. Даже собственная совесть его не потревожила. В целом, ему было наплевать, что труп человека лежит за его спиной. Фёдор слушал шум проезжающих машин за окном. Слушал и понимал, что был бы Дазай живой, он бы недовольно фыркнул что-то себе под нос, ведь подобные шумы он не особо любил. На лице вновь застыла тёплая улыбка. Помимо всех разногласий, у тех двоих было много чего хорошего, вот только Дазай помнил лишь плохое. И из-за этого сошёл с ума, думая, что Фёдор желает ему лишь зла. Нет. Он просто не хотел всего этого. Не хотел, чтобы Осаму получал вдвойне, будучи они в отношениях. Поэтому, оптимальным решением для русского была смерть Дазая. Это странно, но суициднику не поможешь тёплыми объятиями по утрам.       Фёдор быстро покинул комнату, даже не закрыв открытое окно, позволяя снежинкам усыпать мёртвое тело шатена.