Морозник

В Предлесье пришла зима. Изморозь коснулась сосновых срубов деревенских домов, оставила отпечатки пальцев на пожелтевших окнах. Редкий снег прохладой морозов лёг на потемневшую траву. Долгими ночами в лесу стонали от голода волки, подбираясь всё ближе к искрящимся теплом кострам человеческих жилищ. Единственная на всю деревню таверна работу не прекращала. Подлесье — двадцать семь домов, три лавки и кузница. Охотничьи угодья, редкие на живность и оттого всё более далёкие от глаз аристократов Белокамня. В эту глушь перебирались на старости охотники, дворфы и фейри, которым и пойти-то было некуда. Чайльд отталкивает от себя пустую кружку из-под эля и растягивается на щербатом столе. В старой каменке грозно трещит огонь, облизывает погоревшие пальца дров. Шум пламени перекрикивают захмелевшие гномы, ругаются и проклинают волков на чём мир зиждется. Волки в Подлесье проблема первостепенной важности, но Чайльд и не знает, ведают ли эти необразованные обезьяны такого слова. У него с этими дикими собаками свои заморочки. — Ты совсем не весел, — пышные груди касаются спины, Чайльд косится, но тонкий слух уже различает обладательницу сладкого голоса. — Мне не о чем веселиться, — он поводит плечами, стараясь сбросить тепло чужого тела и это задевает Эйвери, но она всё же без разрешения присаживается за его стол, разместив рядом вылинявшую зелёную юбку. — Вот как? — Яркие глаза фэйри притворно округляются и она подпирает румяную щёку, пытаясь заглянуть в раскрасневшееся лицо, — Не ты ли раздел до портков тех дворфов, что насмехались над тобой? Чайльд удобнее устраивает на сгибе локтя подбородок, упираясь взглядом в стену. Эйвери порой так назойлива, что хоть в лес от неё беги, но грубить не стоит. Как решит, что ты ей не друг — так и на порог не пустит. А таверна на деревню одна, тут-то и эля нигде больше не сыщешь. За стол к ним подсаживаются гномы, разбрасывают вокруг карты и пустые кружки. От их низкорослых, покрытых волоснёй крепких фигур несёт гарью и потом. У Чайльда нет здесь компании лучше, поэтому он играет с ними, обсуждает дела каменоломни поодаль Ледяного Хребта. Подлесье стоит в самой гуще леса на севере Златстраны и с одной стороны обдувается ледяными горными ветрами, а с другой окружена кольцом Волчьего леса — непроглядной чащи из качающихся чёрных сосен. Зимой тут тяжко любому — холода стоят ужасные, добыча уходит далеко, а волки подбираются ближе. Кузница и та не работает. Гномы, добывающие уголь в шахтах, приносят старику-кузнецу свои кирки на ремонт и снова возвращаются под землю. Зимой же поднимаются такие морозы, что и дворфы на улицу носа не кажут и вся работа замирает до весны. До прихода месяца Пашенного Подлесью остаётся уповать только на милость богов и оставшиеся с Плодносного запасы. В деревне поднимается шум. Чайльд непроизвольно дёргает острым ухом, слышит топот тяжёлых сапог. Эйвери поднимается со скамейки, отряхивает юбку и счастливо произносит птичьим голоском: — Охотники вернулись! Чайльда так и подмывает спросить чему она радуется. Вернулись, но все ли? А если и все, то целы ли? Дверь в таверну распахивается, грохот голосов врывается внутрь одновременно с ледяным ветром и снежной крошкой. Первым среди охотников внутрь проходит мужчина, низко пригибается, чтобы не задеть волчьими ушами балку над входом. Он тут же пробегается глазами по столику, отмахивается от Эйвери, щебечущей вокруг. Его широкую спину однобоко венчает плащ с полинявшим воротом из тёмного меха. Мужчина отряхивает с плеч тающий снег и дёргает бурыми ушами. Его щёки и нос раскраснелись от холода, от одежды так и веет дичью. Чайльд видит, как хмурятся тонкие брови, когда они встречаются взглядами. Всё тело напрягается, каждый мускул приходит в движение. Мужчина что-то коротко бросает гному-охотнику и направляется к его столу. Чайльд чувствует, как наливаются жаром щёки и дрожат радостно кончики длинных ушей. — Охотники вернулись, — говорит он вместо приветствия, салютуя пустой кружкой и тут же смущённо опускает её на стол под тяжёлым взглядом. — Была ли надобность возвращаться, коли муж не ждал меня дома? — Он опускается на скамью и Чайльд живо чует его природный запах: дичь и хвою, мускус, какой доносится только от самцов волколаков. — Твой муж даже не знал вернёшься ли ты домой. — Я вернулся. — Вижу. Чжун Ли стягивает с пальцев грубую перчатку из тёмной кожи и мягко касается горячих щёк. Руки у него холодные, почти неживые от лютых морозов и аккуратные овалы ногтей краснеют от жара печи. Чайльд поддаётся, тянется к нему, утопая в мехе плаща. Чжун Ли на охоту всегда надевает плотную рубаху и жилет из подбитой кожи, затем куртку и плащ, защищающий в лесах. Он носит меч у левого бедра и кинжалы в высоких сапогах. Чайльду это не нравится. Он любит Чжун Ли в его мягких домашних рубашках или обнажённого в их кровати, разморенного после бани и стряхивающего влагу с волчьего хвоста. Но мужчин, способных охотится в Подлесье всё меньше, не старикам тягаться с нежитью в Волчьем лесу и не девицам-фейри загонять в ямы регочущих стальоленей. У них на столе всегда есть хлеб и свежее мясо, но лучше уж перебиваться позеленевшим картофелем, чем отпускать его бродить ночами по лесу. Чайльд теснее жмётся к крепкому телу и Чжун Ли охотно позволяет ему делать это, тянется к усыпанной веснушками шее, чтобы увлечь в долгожданный поцелуй. Никого не заботит такое распутство на людях. Все в Подлесье знают, что зима в любой день может забрать у них кого-то, навсегда завлечь в тёмные глубины лесов. Жёны и дети охотников хоронят своих мужей и братьев в пустых могилах, приносят надснежники на молчаливые камни. Представляя себе тихое кладбище за деревней, Чайльд едва ли может подавить в себе грусть. Он колет пальцы о щетину, которую Чжун Ли успел отрастить, но не может отступить. Горячий язык проскальзывает в рот, острые волчьи клыки царапают губы. Чжун Ли не умеет сдерживать в себе зверя, сколько бы не пытался, но им это не надо. Чайльда всегда выдают его уши. Эльфы хладнокровны и святы, посланники природы и древних Богов. Но их длинные, остроконечные уши выдают нечистое начало рода, связь с нежитью ещё в зародыше. Чайльду становится так невыносимо жарко, что не продохнуть, но Чжун Ли не позволяет ему отстраниться словно в наказание. Он щурит свои жёлтые глаза, продолжая напирать силой, ухмыляется. Животное. Один только намёк, первый колокольчик о том, что Чайльду не нравится и он бы прекратил. Прекратил, извинился бы и, поджав хвост, поплёлся домой. Но Чайльда всегда выдают его уши. Красные, теряющиеся в ворохе огненных прядей, они дрожат, словно реющий на ветру флаг. — Договорим дома, — шепчет Чжун Ли и проводит языком по его нижней губе, ладонь на тыльной стороне шеи сжимается крепче. Знай Чайльд его чуть хуже, решил бы, что впивающиеся в сонную артерию когти — предупреждение, а не последние капли самоконтроля, — дела супругов не потеха этим мужланам. — А то ещё вышло бы шоу! — Громогласно заявляет дворф, сидящий на соседней лавке. На его коленях весело смеётся жена. Чайльда всегда забавляло глядеть, как у мужичка не достающего ногами до пола может быть такое раздутое самомнение, — Вы продолжайте! Продолжайте! — Что такое, Ольф? — Чайльд проводит раскрытой ладонью по груди Чжун Ли, пытаясь усмирить рвущийся из него рык, спрятать его разгорающуюся ярость за свои громким голосом, — У самого-то силёнок не достанет повеселить народ? Аль в портках похвастаться нечем? Таверна заполняется рёвом и смехом, вспениваются наполненные кружки. Зимними ночами не до драк, не доведи кого покалечат. Каждые рабочие руки на счету, но с приходом весны всё припомнится и смоется кровью и потом. Чайльд своего длинного языка не страшится. Он закостенел в Подлесье, сильные руки давно не ведали работы и уже позабыли тяжесть меча и гибкость лука. Но что там дворфа, он приручил самое опасное создание этого леса. — Я люблю тебя, — горячо клянётся волколак ему в шею, щекотно целует щёки, — обожаю тебя. — Тогда понесёшь на спине? — Чайльд касается его крепкого бедра, ведёт тонкими пальцами выше. Никто не видит, но хвост Чжун Ли судорожно мечется из стороны в сторону, распушается бурая шерсть. Его подхватывают на руки без вопросов, да так легко, что земля кажется чем-то далёким. Чжун Ли даже среди односельчан отличился ростом, Чайльд и сам едва ли достаёт ему до плеча. Куда уж угнаться низкоросликам-гномам. — Ты с ранку прийти сможешь? — Задорно кричит Эйвери вслед, заглушаемая улюлюканьем и свистом. Чайльд в последний момент успевает ухватиться за дверной косяк и, пока Чжун Ли не сорвал его вместе со стеной, кричит ей в ответ: — Оставляю это на тебя! Ты-то точно прийти сможешь! Чжун Ли ставит его на ноги всего на миг, позволяет забраться себе на спину, укрыться от мороза под плащом. Чайльд не просит об этом, но он всё же сдвигает кобуру с клинками на грудь, чтобы не мешалась. До дома добираться по дороге минут до десять, деревенские чистят тропинки от снега по утрам. Чайльд просовывает голову через застёжку плаща, обвивая мощную шею околевшими руками и устраивается на плече. Все дома в Подлесье одинаковые, как сосны в Волчьем лесу. Приземистые, с покатыми крышами и крепкими срубами, спасающими от снегов и морозов. Их закопченные окна-глазёнки в темноте горят жёлтым светом, мелькают тенями дровяников. Бледная луна роняет слёзы шумом незамёрзшей реки, спускающейся водопадом с гор. Гномы прозвали её угольной речкой и даже летом её прозрачные воды остаются холодными. Они минуют кузницу, закрытую на три засова и лавку, в которой Солея перепродаёт привезённые из города товары. Овощей и мяса в Подлесье и своих навалом, а вот фрукты и ягоды — большая редкость. Здешние почвы слишком жёсткие и быстро промерзают, чтобы выращивать что-то кроме брусники. Глубже в лес есть болота, но в те смердящие топи только за смертью идти. Вспоминая о смерти, Чайльд всегда думает о Чжун Ли. О его добрых глазах и прощальных улыбках, когда собирается новая охота. И о сыпучей тёмной кладбищенской земле. Морозная мгла поднимается в сердце, Чайльд приникает щекой к горячей коже, ясно слыша ровный, мощный стук сердца. Провожая в дорогу охотника, всегда ждёшь ночи, когда его следы заметёт пурга и безвозвратно канут в днях воспоминания о встречах. — Я вернулся, — говорит Чжун Ли и Чайльд крепче сжимает его в объятиях, не спуская взора с седых вершин дальних гор. Их дом окружён светлым забором. Чжун Ли поставил его ещё летом, чтобы деревенские дети не обрывали насаженные во дворе кусты морозника. Чайльду всегда нравились эти маленькие кустики с их тёмными листьями и багряными цветами, способными пережить любые холода. Он привёз их Стальграда, куда ездил ещё тем дальним летом покупать кольца. Чжун Ли не питал такой любви к растениям, которые не подаются на стол, но стойко отгонял от них птиц и детей. — Вспомнилось как я вручал тебе сердце, — Чайльд говорит негромко, уши Чжун Ли улавливают едва различимый шорох, — ты так переволновался, что едва не залаял. — Я не мог ждать, что ты предложишь стать твоим мужем сразу после нашей первой ночи, — отзывается Чжун Ли спокойно, но пальцами крепче впивается в его бёдра. Чайльд хрипло смеётся, тычется носом в холодную щёку. Всего год прошёл, а кажется целая жизнь. Он мог поторопиться с этим, матушка на письмо с радостной вестью наверняка от гнева закашлялась кровью. На свадьбу она так и не приехала, лишь выслала в подарок чайный набор да напутствие к счастливой жизни. — Ты всё же согласился, — продолжает Чайльд, словно и не было этой тихой заминки, на ранящие воспоминания о былом. — Я никогда не мог тебе отказать, — со смехом признаёт он, — если бы ты этого не сделал, я бы на следующий же день признался сам. — Не жалеешь? — Никогда. Чайльд различает впереди знакомый забор и потемневшие стены. Уходя, он оставил над дверью гореть фонарь. Негасимое пламя, живущее вровень с его дыханием. Как маяк для того, кого всегда ждут внутри. Его драгоценный морозник покрылся хрустящей ледяной коркой, только шиповник у окна всё ещё сверкает бусинами иссохших ягод на колючих ветвях. В доме тепло. Чайльд заботится об этом с усердством саламандры. На печи остался остывший ужин, разнося запах пряного мяса и варёного картофеля. Чжун Ли наверняка голоден, так что Чайльд неохотно слезает с его спины, ступая на расстеленную на полу шкуру. В глиняной вазе на подоконнике стоит засохший вереск, рядом в горшках рассыпаются зеленью кустики сладкой мяты. Чжун Ли втягивает носом воздух, словно раненный зверь, чующий желанный покой. Он скидывает с плеч тяжёлый плащ и снимает промокшие сапоги. Оставляя холод и мглу за порогом, он без сил валится в старенькое кресло у печи, подкидывает в него дров и высекает искру из огнива. Чайльд мог бы сделать это магией, но не хочет прерывать его странный ритуал после возвращения. Что-то в этой традиции даёт его мужу покой. Словно разгорающиеся поленья тихо шепчут приветствия хозяину. — Я нагрел воду, — Чайльд мягко целует в висок своего задремавшего волка, расчёсывает пальцами его спутавшиеся волосы. Чжун Ли ведёт поникшими плечами, совершенно разморенный теплом и полным желудком. Его уши пригибаются к голове и Чайльд трёт между пальцев пушистые кончики. Это всегда помогает Чжун Ли немного прийти в себя. Он целует его сонно, шепчет скорое спасибо и скрывается в тесной ванной, позабыв даже о сменной одежде. Чайльд проскальзывает следом, выждав минут пять для приличия. В тишине и полумраке единственной горящей свечи, Чжун Ли тихо сопит, уснув прямо в кадке. Пока вода не остыла, Чайльд скидывает одежду и, подтащив поближе таз со склянками, залезает к нему. — Ты мне на хвост сел, — бормочет Чжун Ли и подтаскивает его поближе, устало опуская подбородок на веснушчатое плечо. Перебирая пузырьки с настойками, Чайльд вылавливает ту, что терпко пахнет лесом и осенью, словно ароматы смолы и древа можно заточить в стекло. В кадке слишком мало места для двоих. Чжун Ли рассуждает, что им будет проще уместиться, если сесть ещё ближе. Он подтягивает Чайльда к себе на колени, крепко обвив руками, словно игрушку и тут же снова засыпает. Не обращает внимания на пену, тихо рычит, когда тонкие пальцы зарываются в волосы, смывая грязь и сырость прошедших дней. Чайльд методично мылит его плечи и спину, растирает всегда болящую поясницу. Ему нравится смотреть, как дрожат влажные ресницы и напрягаются челюсти, когда он спускается руками всё ниже и ниже, минуя живот. Чайльд смывает тёплой водой бальзам с длинных волос и Чжун Ли чихает от запахов трав, забивающих нос. Он не любит слишком долго мыться, но позволяет себе полные банные процедуры в такие редкие моменты, когда сопротивляться совершенно нет сил. Чайльд кратко целует гладкую щёку, пока мылит другую и осторожно ведёт по скуле лезвием бритвы. Он насухо вытирает шёлковые пряди волос, расчёсывает их, когда Чжун Ли переодевается и тут же валится в кровать. Чайльд устраивается у него под боком и тут же оказывается притянут в объятия. Утыкаясь носом в его грудь, обнимая, он слушает спокойное сердце, не прекращающее свой ровный бег.