Должно быть, я счастлив

      Должно быть, я счастлив.       За окном сыпал снег. Вечер пятницы выдался крайне морозным, посему Жан сидел, взобравшись вместе с ногами на стул, и попивал чай. Пряный аромат корицы с медом нежил горло, прогревая его и оставляя некое цветочное послевкусие, напоминавшее о лете.       Дверь резко открылась, со всей дури ударяясь о стену.       — Вы чего спите? А ну, подъем, лодыри! — резвилась Саша, схватив чью-то ногу под одеялом и удерживая, действительно, мертвой хваткой, — ледяной водицы хотите? Будет вам!       Уснуть второй раз не удавалось, ровно как и проснуться — двое парней продолжали жмурить глаза, делая вид, что не замечают присутствия громкой особы. Первым сдался Конни.       — Ладно, — пробормотал он и, заметив поуспокоившееся выражение лица Браус, дернул ту за лодыжку и повалил на кровать; снятая с пятки туфля прилетела прямо в нос — Кирштейн дернулся, намереваясь надавать оплеух обоим. Пододеяльный клубок кутырялся из стороны в сторону до тех пор, пока не рухнул на пол, — Саша, все ребра отдавишь! Встань с меня!       — Нет уж, ты сам вставай! Не я тут навалилась на тебя всей тушей, Конни!       Тьма скрылась, озаряя комнату светом и недовольной гримасой Кирштейна, что в кулаках сжимал одеяло.       — Идем, — буркнул он.       А в душе посмеивался, однозначно — так думала Браус, рассматривая чуть покрасневшие уши сокомандника. Тот поджал губы и вновь смерил их осуждающим взглядом, где поневоле шушукались чертики.       — Ну, каков ворчун, вот скажи, а, Конни?       — Прям как старый..       Кирштейн подбоченился и уже собираясь озвучить какое-нибудь матное словечко, схлопнулся. Конни дышал ему в спину, пыхтя:       — Идем мы, идем.       Парень устало потер веки и тихохонько прошептал — наверное, даже птица бы не услышала его невнятного блеянья, благо у Браус был острый слух.       — Спасибо, что разбудила.       Она улыбнулась.       Плеча коснулась рука, такая легкая и невесомая, будто неживая вовсе.       — Ну и заноза же ты, Саша. Я.. Я скучаю.       Жан поежился и сильнее натянул плед, укутывая голову, судорожный вздох обжег губы — в доме было холодно, да и Микаса подевалась куда-то на ночь глядя. Разумеется, он знал куда именно, но спрашивать не стал. Ни сегодня, ни год назад — лишь молча приготовил ужин и заварил чаю. Разговаривать не хотелось — да и нужно это было ли?       Кирштейн не был глупцом — он растоптал юношескую надежду, ещё в их первую встречу, пусть и не понял этого сразу — осознание тянулось лезвием, било под дых и поливало горечью обид. Однако он также встречал Микасу после работы, прогуливался по городу и не убирал фотографию с полки — изредка замечая на ней долгий взгляд девушки.       Кирштейн не устраивал ссор и не выяснял отношений — он предпочитал уходить куда-то, словно вторя Микасе. Усаживался у поросшей подснежниками плиты и клялся: клялся, что позаботится и до конца будет рядом; клялся, что не допустит ни единой слезы и подарит ей заслуженное счастье. Сердце гулко ухнуло, прорываясь сквозь стянутую рубашкой грудь — он стиснул зубы и прокусил щеку, — наступило мгновение прощания, — Кирштейн отряхнул штаны и поднялся. Микаса встретила его у дома и, обменявшись парой фраз, они разошлись. Снова.       Казалось, отчаяние идет за ним попятам, раз за разом снижая возможность спрятаться — как тут же отступало. Жан свыкся. Вечерами семья ужинала, иногда в компании Армина, иногда наедине, затем Микаса роняла что-то сродни «Подышу свежим воздухом» и растворялась, будто она и есть этот воздух.       Наставали минуты покоя. Жан возвращался в коридор и открывал шкаф. Громадное приспособление вываливалось оттуда, вычищенное и поблескивающее в свете лампы. Жан садился на пол и разворачивал его, не уделяя внимания трясущимся рукам. Затем он говорил, много и без дела, урывками дотрагиваясь до лезвия УПМ. Солоноватый привкус стали на губах почему-то слезил глаза и оставлял крошечные порезы на коже, однако Кирштейна и это совершенно не беспокоило.       Тугой ком образовывался во рту, тягучий и мерзкий до отвратительности — подобно крови; будоражил желание сплюнуть, — что, собственно, Жан и делал, — только, увы, кровь оказывалась прозрачной. Щемящей и раздирающей на куски.       Веснушки играли на скулах, отливая теплыми солнечными лучами.       — Никудышный из меня друг, Марко.       Мягкие черные волосы щекотали шею, от юноши пахло шоколадом.       — Я так хочу увидеть тебя.