как любят звёзды

Venus, planet of love

was destroyed by global warming.

did it's people want too much too?

did it's people want to much?

серёжа любит ваню. до луны и обратно, до боли под рёбрами и скрипа зубов. и сейчас, гуляя с ним по вечернему городу, парень уверен, что он — единственная причина его существования. пешков ошибался в людях часто, решительно и даже отчаянно, обжигался о них до костей и кровоточащих временами шрамов. сколько раз щепетильно сшивал собственную душу, разорванную на кусочки грубыми словами, казалось бы, самых близких и любимых? сказать "много" — это как попытаться вдохнуть в вакууме полной грудью или закрыть ладонью чёрную дыру в космосе. ничтожно и ничего не значаще, короче говоря. бесполезно. пешков привык быть клоуном и жить за счёт эмоций других людей, которые сам же удивительно чётко выстраивал своим поведением. он готов выгрызть положенную дозу внимания, даже если ради исполнения этого ему придётся собственноручно вырезать на лбу клеймо и промыть рану солёной водой. серёжа аккуратно разложил свои настоящие чувства на операционном столе и, скептично потыкав в них скальпелем, убедился, что такое, незащищённое и слишком интимное, видеть никому не стоит. нельзя. а ведь было время, когда он, игнорируя рёбра, обнажал свою душу, трепещущую в панике, напоказ всем и каждому. можно сказать, что он трус. или просто плевки со стороны сучки-жизни стирать устал, каждый раз оскорблённо используя заплатки на сердце вместо тряпок. но появился ваня. он — странная деталь, которая никак не хотела вписываться в устоявшуюся картину мира пешкова. ваня не пытался залезть в душу и вылизать её, предварительно прыснув яда на язык; не бросался громкими словами о спасении и великодушной помощи. ему, казалось, вообще не было дела до внутреннего мира пешкова. русый его проблем не понимал и желанием понять не горел. «понять — значит проявить жалость и, знаешь, небрежно так намекнуть о слабости человека», — говорил шёпотом, почти губами одними, держась на единственной им дозволенной волне. но он смотрел в глаза и укладывал руку на плечо или лопатку, поглаживая обязательно большим пальцем; улыбался краешком губ и морщил нос, всё таким же цепким взглядом держась за самую суть вещей. ему не требовалось долгих раздумий над сущностью серёжиной души, ведь отчего-то ваня просто знал, что требуется парню для успокоения фантомной боли. серёжа его любил, как религиозные фанатики любят свою веру в безупречного бога. каждым воспалённым сантиметром собственного тела нуждался в нём, как космонавт в кислороде, а земля — в дожде. такая любовь пугала и расслабляла одновременно. глаза ванины, глубокие такие, жадно и разочарованно смотрели в небо. серёжа поднял взгляд, заговорил неожиданно: — знаешь, почему в городах почти не видно звёзд? — почему? — ну, понимаешь, это всё из-за освещения. фонари, здания, фары... свет, одним словом, закрывает нам доступ к звёздам, образуя... ээ, — руками пытается показать нечто полукруглое, — купол? жестоко звучит как-то, не думаешь? мы в большой клетке, ха-ха. серёжа ещё что-то рассказывает о созвездиях, о рождении вселенной путём огромного взрыва раскалённого шара, разбросавшего во всех направлениях потоки энергии, частиц материи и придавшего им колоссальное ускорение. неловко добавляет, что это самая уёбищная в мире попытка объяснить её, вселенной, появление. а ваня молчит, лишь слушает внимательно и кивает время от времени, с неба переводя взгляд на глаза напротив. улыбается легко, чуть склонив голову вбок, словно пытается лучше понять, что ему говорит пешков. проводит ассоциации в своей голове, ведь его чувства к кудрявому появились, наверное, подобно вселенной. сначала — пустошь, а после взрыв, и вот оно. что есть, то есть. на атомном уровне, целиком и полностью. бесконечно. серёжа пальцы их сплетает с болезненной нежностью, льющейся через край, а после твёрдо просит довериться и просто идти за ним. ваня хохочет, ибо, ты дебил, что ли? ещё не хватало наткнуться на местных борцов за "светлое будущее страны'' и земли в целом, готовых всех "не таких" приложить головой об асфальт пару-тройку раз. но идёт. на это пешков лишь хмыкает, крепче сжимая руку дипинса, и ведёт, ведёт куда-то долго и настойчиво. метро, быть может? они едут некоторое время под бессвязные рассказы серёжи и нелепые шутки вани, которые пешков тоже любит. и прочее, прочее, прочее. ребята идут, наверное, целую вечность, как кажется ване, но он заинтригован и лишь иногда просит дать ему передохнуть. огромные здания оказались далеко позади, потому пешков глаза завязывает русому своим шарфом, обещаясь совсем скоро снять. ему нужно показать кое-что. парни поднимаются куда-то по лестнице. серёжа, естественно, немного помогает ване, пока тот раздражённо фыркает и причитает о том, что не девчонка он и вообще справится как-нибудь сам. ну, справился. коленкой о ступеньку. справился и больше не возникал, держась за куртку пешкова. наконец, мягкий шарф был аккуратно снят, а глазам предстал вид очень чувственный. чётко выраженная лесная полоса, покрытая снегом, торжественно-гордо обнажала все свои богатства и достоинства. лунный свет с материнской внимательностью укутывал сугробы своим необычайно ярким светом, играя с блеском снежинок на поверхности. русый забыл, как правильно дышать, потому положил руку на грудную клетку, чуть ли не панически вбирая морозный воздух в лёгкие. колкий кислород почему-то ударил по сердцу, и оно забилось интенсивнее, болезненно утыкаясь в рёбра. улыбка обнажила зубы, и те заныли из-за контрастности температур. — ну, ты вверх хоть глянь... — тихо говорит серёжа, будто чувствуя себя лишним. и ваня слушается. поднимает глаза к небу, восхищённо выпуская клуб пара изо рта. — можно сказать, что я привёз тебя к звёздам? — смеётся серёжа, неловко потирая ладони. он действительно чувствует себя лишним среди счастья. детская радость в одних только движениях ваниных проявляется, что-то больно внутри пешкова ломая и пластырем заботливо залатывая заново. не может он быть причиной чьей-то (его) улыбки, да и ей не является даже сейчас. ваня рад звёздам. рад деревьям и снегу, холодному ветру и трескучей тишине. не ему. ваня ведь сам как звезда, что ярко сияет лишь для него, но и только ему не даёт ни капли тепла. иронично, не правда ли? серёжа улыбается, поднимая глаза на поле холодных огней. — а ты, наверное, опять думаешь о чём-то грустном, да? — ваня не смотрит на него. знает, что ответа правдивого не услышит, потому и не ждёт ничего. лишь берёт холодную руку и крепко сжимает чужие пальцы своими, продолжая улыбаться по-детски, светло и со всей искренностью продолжает: — не пытайся отдаляться от меня. это больно, нахуй. и серёжа понимает одну простую вещь. они оба — звёзды. далёкие друг от друга, но такие похожие и яркие до слепоты. — вань, ты знал, что если звёзды сталкиваются, то они образуют один большой новый космический объект? — нет. ты у нас что, подался в астрономы, патлатый? — я всего лишь намекал тебе на секс, долбоёб, — шутит пешков и понимает, что если сейчас посмотрит ему в глаза, увидит там себя настоящего. увидит и нужные ответы на мучающие вопросы, и за другую правду тоже зацепится. но ведь так неинтересно. он руками тянется к ваниным скулам и притягивает к себе, не дыша почти. лбом в лоб утыкается, прикрыв веки, а после губами ищет чужие, такие холодные, подрагивающие от холода и шершавые. целует, осторожно проводит языком по губам, будто пробуя на вкус фруктовый лёд. целует и думает, что почти чувствует привкус неба. серёжа может быть и не верит в то, что способен сделать кого-то счастливым, однако, дотронуться до сердца звезды ему удаётся.