Смерть принимает нас в люди

      Кровь, медленно стекающая с края ванны, летела вниз, с гулким звуком оказывалась на белоснежном мраморе и портила столь искусную комнату своей вычурностью и некой пошлостью. Как бы сказала сама Анна: «уродует искусство своим непотребством». Её тело, еще еле живое, выглядело так дёшево. И сейчас девушка думала о том, что ей была необходима эвфуистическая смерть, а не жалкая пародия на приобретение свободы от отяжеляющих её существование отношений. Упасть бы с обрыва и лететь, чтобы её волосы развивались, как уютный, согревающий костёр, и почувствовать себя впервые за столь короткую жизнь ничем не скованной птицей. Никто бы не управлял, а она бы была вольна делать всё, что ей заблагорассудится.       Но вместо этого девушка выбрала дешёвую десятиминутную кровавую феерию, чтобы Олега точно хватил удар. Но для его же спокойствия девушка написала что-то вроде прощальной записки. С каких пор она ударилась в такую пошлость – ответить Анна не могла. Спасало, что на бумажке она не написала о своей тяжёлой судьбе, вине Олега, об ошибках. Но как ей хотелось драматизма. Анна дала своеобразное напутствие Волкову. Кратко и ёмко. На клочке было выведено: «Ты забрал мою свободу, а я дарую её тебе. Живи со свободным сердцем».       Теперь, лёжа как Марат на картине Давида, пытается сообразить, что ей осталось. Но больше ничего нет. Только пустота. Отягощающая, сдавливающая, сковывающая. Угнетала мысль того, почему она думает только лишь о себе. Олег не заслужил этого. Или её справедливость призвана уничтожить ещё и этого мужчину? Ради равенства? Ведь таких Анна не видела, не встречала. Да и мир, наверное, тоже. Или она, как пламя дикой необузданной природы, готова поглотить всё прекрасное. Он, словно Нотр-Дам-де-Пари, красив, искусен, но после разрушения не будет того духа величия. Складывалось впечатление, что всё существование Олега ей было так страстно необходимо для поддержания собственной бренности и услады глаз. Но так ли это?.. Мысли утекали, как вода…, как кровь из её тела. Ничего не изменить. Последнее движение шахматной фигуры на доске. Игрок, кажется, повержен противником или самим собой. Своей глупостью и блажью. Решайте сами.       Её тело медленно расслаблялось. Душа покидали тело. Душа? Разве она была у неё? Она была выжжена местью и жаждой справедливости. Там оставалась любовь… Но теперь её там тоже не было. Она сгорела, оплавилась. Удушающее желание свободы убило, низвело все приятные окрыляющие когда-то чувства. Теперь ей предстояло лежать в ванне с разрезанными венами. Таков удел её. Она всегда об этом знала, но не представляла. Что-то требовало обратить время вспять. Просто взять чемодан и уехать туда, где бы он ни нашёл. Но тогда бы её преследовало постоянное ощущение чьего-то присутствия. Тот незримый второй не давал бы ей свободы, постоянно заставляя бежать. Но она бы вновь захотела избавиться от этого, и смерть стала бы ей лучшим другом.       Но в действительности она выбрала позорный путь, чтобы стать свободной. Её любовь к Олегу никуда не делась, и сейчас чувство вины перед ним разрывало душу. Она знала, что он будет страдать. И вообще можно вывернуть всё так, как будто это она всепорождающее зло, которое творит хаос вокруг себя, чтоб потешить свое эго, а он невинный мальчик, который так безбожно уверовал столь сладким речам. Но это отчасти правда. Ведь она всегда держала Олега на поводке, хотя сама хотела свободы. Душила и искушала его, словно она была змеёй в божественном саду с яблоками.       Позорный путь… Анна уже давно перестала чувствовать своё тело. Лёгкость повсюду. Это так смешно и противно. Хотела же этого, жаждала. Но ей так неприятно от мысли, что её найдёт Олег, который так много сил вложил, чтобы быть рядом с ней. А она просто оставила после себя записку. Ей было совестно смотреть ему в глаза. Она видела там свое уродство, словно это был её портрет, который хранил все пороки.       Записка – банально, пошло, аж до скрежета зубов. Но она не могла просто так его покинуть. Надо напоследок как-то отяготить будни Волкова, чтобы он… Зачем? Если она решила сгинуть и тем самым даровать себе свободу, то зачем губить других, которые любили эту порочную, будоражащую всё духовное естество зависимость. Что за игры после смерти?       Анна чувствовала, как мысли её уплывали все дальше. Она не могла их удержать. Ничего не чувствовала, не слышала, не думала. Казалось со стороны, что она спит, но всю картину портила кровь. Тёмная, густая… Понятия времени теперь не существовало. Всё кануло, исчезло, растворилось, словно она попала в один из чертогов Одина, который решил её наказать. Ничего не имело значения: ни щелчок замка входной двери, ни тихий, интимный стук в дверь ванной комнаты и её скрип. Пустота. Звенящая. Выдох. Больше ничего нет.