Вдвоём

      Отвернувшись к стенке, зажмурившись и на всякий случай даже зубы стиснув, Серёжа принимает волевое решение.       Олега он больше не любит.       Всё. Хватит. Как говорится, знаем, плавали.       Пора перерасти это детское увлечение, занять голову учёбой полностью, чтобы на всякие такие глупости и минутки времени не оставалось.       Любовь к Волкову ранит. А сегодня вообще принесла вполне себе реальные увечья. На теле расцветают узоры синяков, щиплют росчерки царапин, пульсирует здоровая шишка на затылке. Чудом не заработал сотрясение. Говнюк Савченко, чтоб его, бил от души, со всей своей ненавистью и силой.       Сереже обидно. Нет, не за то, что получил по башке, и не за то, что предсказуемо драку проиграл. Обидно, что били то его не за язвительную шутку, с которыми у него и правда бывали проблемы, не за стукачество или подлизывание к воспитательнице, которыми грешил в детстве. Нет.       Избили его за любовь. За чистое, светлое чувство к Олегу, прораставшее внутри Сережи уже почти три года. Били за бешено скачущее в присутствии Олега сердце. Били за румянец на щеках, появлявшийся каждый раз, стоило Олегу улыбнуться. Били за дрожь в голосе, за бабочек в животе, за красочные сны. За мечты били.       И этого Серёжа понять не мог.       Но гораздо сильнее болели ссадины и раны на душе. Жестокие увечья нанесённые гадкими словами и злобными взглядами.       «Это мерзость! — брызжа слюной, орал Савченко между ударами. — Ты… ты гомик!»       «Мальчики, конечно, не правы, — пыталась быть тактичной воспитательница Софья Семёновна, неловко теребя бумажки на своем столе, — но, Серёжа, ты ведь понимаешь, что это… болезнь?»       «Это всё у вас в голове, — безжалостно орудуя йодом, твердил доктор. — Перебеситесь, девчонок правильных встретите, и всю эту блажь как рукой снимет. Ещё потом сами стыдиться этого будете».       «Слышали? А Волков с Разумовским глиномесы!»       «Фу-у-у! Да ты гонишь?!»       «Я с ними в одной комнате спать не буду! Вдруг ко мне полезут!»       «Да, ты ж у нас тот ещё красавчик…»       «Нахер иди! Но, блин, фу, жесть какая. Как они могут-то?»       Серёжа слушал всё это целый день. Казалось, что никто ни о чем другом сегодня и не разговаривал. Все работники приюта и взрослые воспитанники то и дело награждали его непонимающими, презирающими, а порой и откровенно ненавидящими взглядами. Тошно было от этого, невероятно тошно.       «И не стыдно тебе?» — уперев руки в боки, требовательно спрашивала повариха, которая всегда подкладывала Серёже лишнюю ложку, а то «ужас, кожа да кости».       Серёже, вообще-то, и правда стыдно. Но не за любовь к Олегу. Он порой вообще думает, что его чувства к Волкову — лучшее, что в нём есть.       Стыдно было за то, что именно из-за него их и застукали. Потому что это именно он, Серёжа, выйдя после завтрака с Олегом на прогулку и залюбовавшись на то, как солнце окрашивало отдельные прядки в волосах Олега в цвет жжёного сахара, потащил его за сарай с инструментами дворника целоваться.       Серёжа больше всего на свете любит с Олегом целоваться.       Он затащил его в тень старой деревянной постройки и, толкнув его к стене, привычно закинул руки на плечи, слегка провисая. Серёже нравится быть чуть пониже. Нравится дразнить, приближаясь практически вплотную, но не целуя. Нравится, когда Олег, не выдерживая этой пытки, резко подаётся вперёд сам, получая желаемое. Целует сжатыми губами. Крепко, тепло.       Сладко-сладко.       Серёже нравится закрывать глаза, кончиками пальцев поглаживать затылок Олега, прижиматься к его бёдрам своими. Нравится чувствовать тепло рук Олега, которыми тот бережно держит, прижимает к себе, оглаживая поясницу. Нравится его запах.       В такие моменты Серёжа полон невероятной любви. И абсолютно искреннего, невинного и чистого счастья.       В такие моменты он легко забывает о времени, будучи готов целовать Олега часами. И, к сожалению, забывает он и о месте, в котором находится.       Именно поэтому прокравшегося за сарай Савченко, который собирался покурить после плотного приёма пищи, они даже не заметили, предоставив тому совершенно однозначное, потрясающее воображение юного гомофоба зрелище.       Савченко, выронив сигарету изо рта, как-то нелепо пискнул, а затем, обретя голос, заорал на всю округу:       — Пацаны! Пацаны, все сюда!       Серёжа, поняв, что произошло непоправимое, всё же попытался спасти ситуацию, оттолкнув Олега и заявив подоспевшим зрителям, мол, он проспорил кому-то там в карты и вот должок пришёл исполнять.       — Олег тут ни при чём, — уверенно подытожил Серёжа, даже не глядя в сторону Волкова.       Но удача сегодня явно не собиралась поворачиваться к ним лицом. Приперлась Катя Барсукова и, краснея от смущения, заявила, что поцелуи ребят видела и раньше, потому что… потому что…       — Да в Олега она влюблена с прошлого года и постоянно за ним следит, — «помогла» подруге Света Белова, удивлённо вытаращив глаза на пнувшую её Барсукову.       Серёжа был готов Катю разорвать. Но, что примечательно, не за стукачество. Он так и знал, что неспроста она на дискотеках возле Олега трётся. Ишь чё удумала!       Хотелось закричать, что Олег его. И только его. Но усугублять их плачевное положение ещё больше было бы откровенным идиотством.       А потом Савченко полез «воспитывать». Хотел дать пару профилактических пенделей и подзатыльников, но Олег никогда бы на подобное добровольно не согласился. А как только подпевалы Савченко налетели на сопротивляющегося педагогической науке Олега, у Серёжи сразу отключились тормоза. Драться он не умел, но Олега бросить в беде одного не мог.       И вот теперь лежат они оба в медкрыле, помещенные предусмотрительной медсестрой на койки в разных концах палаты. Она ещё пообещала, что будет заходить каждые полчаса и проверять, «не учудили ли они чего-то эдакого». Правда, с тех пор как время перевалило за полночь её и не видно. Уснула, видимо.       Серёжа глубоко вздыхает и сверлит безразличным взглядом стену напротив. Да… это он виноват. Мог бы потерпеть с поцелуями до тихого часа — сделали бы вид, что пошли в библиотеку, пока малышня спит. А там, между стеллажами, целовались бы хоть до посинения — в тёплую погоду там даже книжных червей не встретишь, все на улице торчат.       Дурак. Какой же он дурак.       Серёжа так глубоко погружается в процесс самобичевания, что постороннее тело в своей койке замечает только из-за образовавшейся «ямы», в которую его худенькое тельце тут же скатывается.       — Что… — обернувшись, он замирает, уставившись в практически черные из-за темноты глаза Волкова. — Олег?       — Ждал кого-то другого? — с привычно серьёзным выражением лица уточняет внезапный гость, при этом довольно проворно накидывая на себя край одеяла.       — Никого не ждал, — хмурится для пущей убедительности Серёжа и дёргает соскользнувшую было ткань назад. — И вообще, я тебе кое-что сказать должен.       — Я тоже, — отзывается Олег, бросая бессмысленную борьбу за одеяло. — Я больше тебя не люблю.       Серёжа теряет дар речи, а затем, чувствуя, как что-то внутри болезненно ломается и рвётся, запальчиво отвечает:       — А вот и нет! Это я тебя больше не люблю, ясно?       — С чего это? — хмурится Олег в ответ, воинственно складывая руки на груди.       — А какая разница? Ты ведь меня тоже не любишь.       — Ну да, — торопливо соглашается Олег. — Но у меня-то причина есть. А вот ты почему не любишь больше?       — Потому что… — Серёжа ищет слова, чувствуя, как подступают дурацкие слёзы. — Потому что ты… Вообще…       Он и не думал, что это так больно. Почему-то решая сказать Олегу, что разлюбил его, Серёжа и не задумывался о том, какие это страшные слова. Хотя… для Олега, видимо, не такие уж и страшные, ведь он-то больше не любит.       — Уходи, — задерживая дыхание, чтобы позорно не разрыдаться, шепчет Серёжа и пытается отвернуться.       — Серёжа, — Олег нежно, удивительно нежно для разлюбившего человека, берёт его за подбородок и заставляет смотреть себе в глаза. — Серёж, у меня правда причина есть. Честно… Я… — он замолкает на секунду, а затем громко выдохнув, выкладывает как на духу: — Я просто не хочу, чтобы тебе больно было. Сегодня… это ведь я виноват. А тебя избили, да ещё и все гадости эти, что они говорят. Я не хочу, чтобы ты думал, что ты какой-то там неправильный или больной. Всё не так. Ты самый лучший, Серёжа, честно.       Серёжа слушает, затаив дыхание, и думает о том, что перестать любить Олега сложнее, чем ему казалось.       — Но это ведь я… я был виноват, — говорит он после небольшой паузы. — Я тебя целоваться потащил. Это из-за меня всё. И я… Я тоже поэтому тебя больше не люблю. Потому что тебе от моей любви плохо.       Они смотрят друг на друга взволнованно, щеки горят стыдливым румянцем, а пальцы теребят уголки пододеяльника.       — И что нам… что нам делать тогда? — вполне серьёзно спрашивает Олег. — Получается… мы друг друга больше не любим, чтобы больно не было?       — Да, — кивает Серёжа, а затем пожевав губу, добавляет: — Только от этого ещё больнее.       — Да, — соглашается Олег. — Гораздо больнее.       Серёжа неуверенно улыбается, а затем, придвинувшись ближе и на секунду зажмурившись, чтобы вспомнить, сбивчиво говорит:       — Ты, Олег, танцуй со мной так, как танцевал до сих пор, и я никогда не устану. Мы только сотрем башмаки до дыр и добредем до звезд и до луны.*       Олег смотрит на него удивленно, а затем, широко улыбнувшись, шепчет:       — Красиво. Сам придумал?       — Нет, в книжке прочитал, — Серёжа берет Олега за руку и кладёт себе на щёку. Обречённо вздохнув, он добавляет: — Знаешь, кажется, я тебя всё ещё люблю.       — И я тебя, — тут же отзывается Олег и, слегка приподнявшись, осторожно целует Серёжу.       Нежно. Сладко-сладко.       — А как же они все? — спустя пару мгновений спрашивает Серёжа, с опаской заглядывая в глаза напротив.       Боится, жутко боится увидеть там нерешительность и страх.       — Если мы вдвоём, то я готов и против всех, — не раздумывая ни секунды, говорит Олег.       — И я готов, — тут же соглашается Серёжа, неосознанно крепче сжимая его пальцы. — Я тебя от всех защищу!       — Я знаю, — улыбается Олег. Без издёвки, тепло и искренне, хоть и оба знают, что защищать будет именно он. — Знаю, Серёж. ____________________________________ * Цитата из романа Стивена Кинга «Долгая прогулка» (1966).