Mold

Майкл был окружен холодом, сыростью и липким страхом с самого начала. Раньше, с этим страхом ему помогал справляться отец. Когда маленький Майк просыпался в холодном поту, пытаясь дышать и при этом не порвать себе легкие, отец появлялся будто из ниоткуда, и прижимал маленькое тельце к себе, поглаживая по спине и говоря что это всего лишь кошмар. Кто же знал что в будущем Уильям сам станет причиной этого холодного, липкого страха, который как плесень, разрастался внутри Майкла от одного только присутствия отца. После смерти младшего брата все кардинально поменялось. Нет, Уильям не бил его, он даже не кричал на него после инцидента, лишь прожигал ненавистным взглядом. Майкл заслуживал смерти. Он знал это, и Уильям знал. А еще Майкл знал, что Уильяму ничего не стоит задушить его в одну из ночей. Майкла никто не защитит. Майкла никто не спасет. Отца уже не было рядом когда парень вскакивал посреди ночи в холодном поту, ощущая во рту вкус, а в носу запах плесени. Он понимал, что после того что сотворил с собственным братом, отцу даже смотреть на него мерзко. Майклу тоже от самого себя мерзко. Майкл знал, что этот кошмар длиною в жизнь не закончится. Каждую ночь он ожидал смыкающихся рук на своей шее. Трясся от холода, от страха. Чувствуя мерзкий привкус плесени и тошноту. Хотелось блевать. Он перестал есть, сильно исхудал. Афтону даже показалось что отец рад этому. Каждый раз когда они сталкивались дома, старший осматривал худые конечности и выпирающие кости собственного ребенка и улыбался своей маниакальной улыбкой. Это было ужасно. Иногда, Майклу даже казалось что в этих глазах он видел не только ликование, но и возбуждение. Отвратительно. Но он надеялся что это лишь его воспаленный мозг так разрушает его восприятие отца. Они совсем перестали разговаривать друг с другом. Майкл боялся, а Уильям общался без слов — взглядами, гоготом и этой невыносимой улыбкой. Чем больше времени проходило, тем больше становилось стычек, взглядов, улыбок в коридоре. Было страшнее чем когда либо. Сначала он боялся смерти, теперь он боится что отец сделает что-то более ужасное чем убийство. Майкл всеми своими здоровыми нервными клетками, коих было немного, надеялся что это действительно его ужасное воображение, и отец не такой, на самом деле он любит его, не ненавидит. Майкл очень на это надеялся. Ведь, Уильям не станет вредить тому, кого любит, да? Нервный смешок. Афтон про себя подметил что окончательно свихнулся. Становится таким же, как отец. Спустя еще несколько дней, Майкл падает в обмороки из-за недостатка еды. Но даже так, Уильям лишь гогочет, даже не волнуется за состояние собственного чада. Злорадствует. Еда всегда есть и Уильям никогда не запрещал ему к ней прикасаться, но Майклу страшно. Страшно спускаться вниз. Страшно, что если спустится, то уже не поднимется. Ночь. Майк снова укутывается в одеяло, скрутившись так, как здоровый человек не может. Боится издать звук. Страх вновь обнимает его своими холодными мерзкими руками, будто впиваясь в кожу когтями. Такое ощущение, что под кожей черви. Майкл чешется. Дерет руки до крови, и останавливается только когда чувствует невероятно острую боль. Он еще может что-то чувствовать? Удивительно. Ему казалось, что во сне Уильям уже сжег ему все нервные окончания, но как оказалось — нет. Майкл уже и не отличал, что кошмар, а что нет. Голод терзает живот. Органы как-будто режут острым лезвием, хотя Афтону не привыкать. В кошмарах он уже на многое нагляделся. Майклу кажется что он сейчас умрет. Тошнит. Если его сейчас стошнит он точно умрет, не справится. Афтон поднимается. Ноги трясутся, в глазах темнеет. Он понимает, что нужно спуститься. От этого зависит жизнь. Встает, шатается. Горло мерзко щекочет, хочется кашлять, но он знает, что это будет услышано, поэтому закрывает рот костлявой рукой. Медленно перебирает ногами к двери, голова раскалывается. Кладет дрожащую руку на дверную ручку. Медленно, тихо, аккуратно крутит и открывает скрипучую дверь. Сердце начинает бешено перекачивать кровь. Майклу кажется, что отец слышит его сердцебиение даже сквозь пелену сна. Снова страх. Майка трясет, но он понимает что у него очень мало времени, и делает шаг. Босые ноги медленно шаркают по ковру, парень опирается на стены коридора, боясь вновь свалиться на пол в обмороке. Проходит возле ванной. Ликует, когда добирается до лестницы. Как за спасательный круг он хватается за деревянные перила, ведя по ним бледной рукой. Это самая сложная часть. Голова кружится, Майк думает, что сейчас свалится и сломает себе шею, как во снах ему ее ломал отец, но здравые нервные клетки не дают упасть, посылая слабые импульсы, не давая отключиться. Парень кое-как преодолевает первые пять ступеней, на шестой чуть ли не летит вниз, следующие семь ноги предательски подкашиваются и Майкл оседает, придерживаясь за перила. Тяжело дышит, хрипит. Осталось совсем чуть-чуть. Тяжело поднимается, хрустя коленками и быстрым шагом устремляется к кухне, она совсем рядом. Ноги вновь дрожат, но Афтон не сдается, опирается на кухонный стол, тянется к двери холодильника, уже натягивая на лицо слабую, но счастливую улыбку. — Не спишь, да, Майкл? — холодный, громкий голос донесся до ушей. Майкл всхлипывает. Медленно поворачивает голову назад. Уильям все еще в рабочей одежде, он не переодевался с окончания смены, значит не ложился спать. Значит все слышал. Майку хочется кричать. Хочется упасть на пол и зареветь. Отец подходит ближе, пожирая всего Майкла этим отвратительным, мерзким взглядом. Еще ближе, упирается коленками в чужие. Берет сына за подбородок и осматривает его лицо. Вкус плесени. — Ох, Майкл, ты так прекрасен. Твоя мать была такой же прекрасной. — Хочется блевать. Хочется вырвать уши и не слышать всего, что говорит этот человек. — Знаешь, вы так похожи, Майкл. — тянет он, и снова этот мерзкий гогот. Майк не выдерживает. Плачет горькими слезами. Он бы убежал, но понимает, что не способен на это, ни на что не способен. Уильям ликует. Притягивает сына к себе за плечи и слизывает дорожки слёз. Медленно. Мерзко. Отвратительно. Кладет руку ему на щеку и гладит большим пальцем, поднимая на себя, заставляя Майкла смотреть ему в глаза. — Ты плачешь прямо как твой брат тогда, Майкл, ты помнишь, Майкл? — шепчет. — Молчишь, да? Ничего, ты еще успеешь наговориться. — он маниакально улыбается и подводит сына к столу. — Присядь, Майкл. Парень еле садится на стол, опираясь на дрожащие ноги. Руки Уильяма ведут от щек к плечам, оглаживая. Это неприятно. Облизывает сухие губы. От плеч идет к бокам, резко сжимая их, заставляя Майкла болезненно выдохнуть. Гладит живот, залезает под футболку тонкими, костлявыми пальцами. — Пожалуйста, остановись.-хрипит Майк, так тихо, что сам себя не слышит. Зато Уильям слышит, это горячит его еще больше. — Неужели тебе неприятно, сынок? — снова это мерзкое обращение. — Твоей матери такое нравилось. — Майк снова заливается слезами, всхлипывает. А Уильям и не думает останавливаться. Наоборот, давит сильнее, прижимается к сыну ближе, руки переходят на грудь. — Особенно тут. — Гладит ореолы, надавливая на соски и больно сжимая их в руках. Майк хрипло выдыхает. Уильям широко улыбается видя на лице сына вновь выступающие слёзы. Снова слизывает, продолжая трогать и поглаживать грудь. Майкл искренне не понимает, почему ему приятно. Страх и непонимание расходится по всему телу, его снова трясет. Мерзкий смех, и холодные пальцы вновь сжимают соски и немного их покручивают, отчего Майкл тихо и хрипло стонет. Он знает, что если сейчас заплачет это раззадорит отца еще больше. Терпит. — Ох, Майкл, тебе приятно? Приятно? — настойчиво спрашивает и ведет кончиками пальцев по нездорово худой грудной клетке, оглаживая рёбра. Лицо Уильяма покрывается красными пятнами. Наклоняется к самому уху. — Ты такой худой, Майкл. — тихо шепчет, и прикусывает ушную раковину, продолжая свои отвратительные поглаживания. Афтон отстраняется от лица младшего, внимательно, с широкой улыбкой осматривает грудь. Вновь переводит руки на ореолы, поднимая взгляд на лицо Майка. Резко оттягивает оба соска, так сильно, как это только можно сделать без повреждений. Майк задыхается в стоне, сводит брови к переносице, вздрагивает и приоткрывает рот, дабы отдышаться. А Уильям продолжает пытку, все еще оттягивая, крутит. Майкл теряет рассудок. Ему мерзко, но почему-то так приятно. Он не понимает свое тело. Выгибается навстречу тонким пальцам. — Видишь, какой я хороший отец, Майкл, тебе так хорошо, когда я трогаю тебя, да, Майкл? — смеется и наконец убирает руки с груди, заставляя выдохнуть. Задумчиво оглядывает тело сына и ведет указательным пальцем к паху. Через пижамные штаны видно, как повлияли пытки Уильяма. Мужчина тихо посмеивается и резко сжимает зону паха. Майкл шипит. Это больно. — Ты действительно возбудился от этого, Майкл? Отвратительно. — снова смех. — Не буду врать, Майкл, — он снова наклоняется прямо к уху, одной рукой беря за затылок, шепчет. — Я тоже. Майк думал, что он сейчас отключится. Ему было так страшно, что он бы предпочел умереть, чем узнать, что отец собирается делать дальше. Уильям, резко схватив того за бедра, потянул на себя, роняя на стол, больно ударяя головой о деревянную поверхность. Майкл зажмурился и услышал довольный рык сверху. — Приподнимись, Майкл. — скомандовал отец. Майк всхлипнул и на ватных локтях попытался выполнить просьбу. Уильям моментально переместил руки с тазовых костей на ягодицы, больно сжимая их и приподнимая, снова роняя сына на стол, от чего тот болезненно зашипел. — Ма-айкл. — тихо проговорил Афтон, спуская пижамные штаны вместе с бельем. Майкла как током ударило. Он опомнился и резко схватил руки, пытающиеся раздеть его, сжимая как можно сильнее, что в его состоянии было затруднительно. Его действия вызвали у отца только смех. Громкий и пронзительный. — Ты действительно ведешь себя, как Кессиди, Майкл. Майка будто парализовало. Ему стало еще отвратительнее, чем было. Не хотелось бороться. Ничего не хотелось. Он отпустил чужие руки, и закрыл лицо. В глазах скапливалось огромное количество влаги. Бедный Кэссиди. Майкл ненавидел себя, ненавидел отца, он все ненавидел. Парень повернул голову и зарыдал, вызывая у Уильяма восторг. В Майке бушевало слишком много отрицательных чувств, но главным была ненависть. — Я ненавижу тебя. — прошипел он, убрав руки от лица, смотря прямо в глаза напротив своими заплаканными. — Каков отец, такой и сын, Майкл. — холодно проговорил он и улыбнулся, стянув одежду окончательно. — Но ты не нервничай, Майкл, — сжав ягодицы еще сильнее, Афтон наклонился к уху младшего — Тебе обязательно понравится. Мужчина пальцами стер слезы с лица сына, и приложил к своему языку, облизав их. Обводя длинным языком три пальца, посасывая каждый, Уильям смотрел на свою жертву, восхищался тем, насколько он разрушил его мир. А ведь они даже не начали. Майкла воротило. Тошнота снова подкатывала к горлу. Парень сглотнул. Афтон, достаточно смочив пальцы во рту, развел ноги сына, наслаждаясь страхом в его глазах. Уильям всегда любил такие взгляды. Его боятся. Лучшее чувство, которое он когда-либо испытывал. Радовал тот факт, что ребенок не может ему ответить. Он покалечен как физически, так и духовно. Мужчина сломал его. От этих мыслей Уильям пронзительно рассмеялся, еще сильнее пугая сына. Тонкие, бледные пальцы обвели ягодицы, заставляя тело покрыться мурашками. Неприятно. Майкл болезненно зашипел, когда отец протолкнул один палец в узкое кольцо мышц и немного покрутил им внутри. Ему было больно, Уильям этого и добивался. Пытался найти самые болезненные места, чтоб наблюдать гримасу боли и ужаса на лице юноши. Парень сжимал угол стола от напряжения, казалось, тот скоро треснет под его рукой. — Майкл, расслабься, тебе понравится. — Майк совершенно не понимал что ему здесь должно понравиться, но сил напрягаться уже не было, поэтому он просто решил сделать так, как просит отец. Уильям замедлился. Потом резко остановился и согнул фалангу пальца. Майкл выгнулся дугой от новых ощущений, рефлекторно насаживаясь на палец. — Нашел. — уверенно произнес старший и стал давить кончиком пальца на простату еще сильнее. Майк не знал, что такого сделал Уильям, но хотелось, чтоб он сделал это ещё раз. Отвратительно от самого себя. Майкл и так себя ненавидел, а сейчас ненавидит еще больше. Уильям решил немного поиграть. Положив свободную руку на худое бедро, пальцем второй он буквально стал вдалбливать Майка в стол, сильно давя на железу. Стонов стало слишком много. Майклу было страшно. Он не понимал, что с ним происходит и почему ему нравится этот ужас. Задыхаясь в стонах, он сильнее и быстрее насаживался на палец, чувствуя внизу живота болезненное возбуждение. По вскрикам сына Уильям понял, что тот уже на пределе. Когда тот выгнулся в очередной раз, ожидая блаженную разрядку, он резко вытащил палец, и вставил уже два, без предупреждения. Майкл громко вскрикнул. Контраст боли и удовольствия заставил его выгнуться и выдохнуть. Пока юноша пытался привыкнуть к уже двум пальцам, Уильям раздвинул их как ножницы, растягивая. Майк вскрикнул, на глаза навернулись слёзы. — Ну-ну, не плачь, Майки, скоро будет приятно. — шептал отец, пожирая глазами тело перед собой. Спустя несколько минут этой контрастной пытки, Афтон наконец вытащил пальцы. Майк знал что это не конец, но очень надеялся на это. Зажмурился. А потом он услышал звук расстегивающегося ремня. Он знал что это случится, но всё равно не мог принять это. Майкл взвыл. — Ох, ну что ты, Майкл, не будь таким плаксой, а то это затянется. — Проговорил Афтон, проведя тыльной стороной ладони по лицу младшего. Ему было страшно. Майк зажмурил глаза, не желая видеть, что будет дальше. Афтон вошёл резко, больно. Зарычав, он схватил сына за волосы: — Не смей жмуриться, Майкл, смотри на меня. А он не мог. Было больно. От того удовольствия, что он испытывал несколько минут назад, не осталось и следа. Майк раскрыл глаза, жалобно хныча, что очень раззадорило старшего Афтона. — Ох, Майкл, ты такой узкий, — он резко двинул тазом, вырывая из младшего болезненный стон. — Потрясающе! — из Уильяма вырвался полустон. Майкл уже не мог держать слёзы в себе, буквально ревел, пытаясь уйти от этих ужасных телодвижений и прикосновений отца. Но тот лишь сильнее прижимал его к себе. Уильям был таким счастливым. Он мечтал сделать это с того самого дня, как умер его младшенький. Наконец, это случилось. Он ускорился, вжимая Майка в стол. Наклонился прям над ним, кладя чужие ноги себе на плечи, чуть ли не касаясь губами его губ, прошептал: — Теперь ты мой, Майкл, ты никуда не уйдешь, никогда. — Поцелуй в уголок губ. — А если попытаешься, — Смешок. — Я всегда найду тебя, Майкл, и верну тебя на свое место, Майкл. Уильям перешел на неистовый темп, буквально втрахивая сына в стол. Тот не мог сдерживать стоны. Майкл уже не знал, чем они вызваны, он окончательно свихнулся. Свихнулся так, что его уже ничто не починит. Возможно, отец прав, ему не нужно ничего, кроме этого дома, который казалось уже оброс плесенью везде, постепенно пробираясь со стен и крыши к нему в душу. Комната наполнилась звуками шлепков и громкими стонами Майкла. — Блять, Майкл-Майкл-Майкл. — Уильям хлипло шептал ему на ухо какую-то нечленораздельную речь вперемешку с его именем. Майкл с упоением слушал это. Ему больше не хотелось есть, не хотелось спать. Хотелось вдыхать запах плесени и никогда не покидать «родной» дом. Страха стало так много, что ему больше не хотелось бояться, хотелось жить в страхе, окутавшись им. — Я люблю тебя, Майкл, — Он берет его за шею и поворачивает к себе лицом, говоря в губы. — Ты мой. — Сжимает шею так сильно, как это можно сделать, и целует. Целует, пробираясь языком глубоко в рот, сплетая его с чужим, кусая. Резко рыкнув, Уильям делает последний глубокий рывок и кончает внутрь, сжимая шею чуть ли не до хруста шейных позвонков. А Майкл прогибается под этой грубостью и кончает себе на живот следом, хрипя. Отрываясь от чужих губ, Уильям смотрит на чужое бессознательное тело, заливаясь смехом. — Я ни за что не отпущу тебя, Майкл.