3 a.m.

Никакие решения в три ночи не звучат здорово и адекватно. Но они почему-то упорно сидят над математикой, на общей кухне и где-то на плите медленно закипает чайник. Лампочка мигает в третий раз за час. Возможно Мина права и пора её заменить. Бакуго пьет третью кружку кофе, Шото — вторую. Это не то чтобы спасает. Тодороки, в принципе, думает, что мог бы дорешать эти уравнения завтра утром на свежую голову. Ещё он думает о том, что Кацуки жаворонок и ему по хорошему тоже надо бы попытаться решить все это утром, а не сидеть до победного над несчастными примерами. Но Кацуки Бакуго просто не научили сдаваться и вовремя отступать, а Шото… Уверен, что продолжает сидеть здесь чисто за компанию. На самом деле, все куда сложнее, чем уравнение. Это что-то про адекватное социальное взаимодействие, которое включает в себя разговор словами через рот, но… Какая жалость, ни он, ни Бакуго особо в этом не хороши. Поэтому Шото упорно игнорирует периодические взгляды Кацуки в сторону своего шрама. Ну или почти игнорирует… — Ты можешь его потрогать, — откладывая ручку и сталкиваясь взглядом с рубиновыми глазами произносит Тодороки. — Или спросить. Это естественно, твоё любопытство, я имею ввиду. — С дуба рухнул, Двумордый? — Рядом с UA, растут только японские сосны и пихты, — автоматически поправляет Шото и наблюдает как светлые брови Бакуго взлетают вверх. — Извини, я… — Головка от хуя, — со смехом произносит Кацуки и качает головой, словно Шото сморозил несусветную чушь. — Мне плевать на шрам, у тебя след от ручки на щеке и ресничка… Там. Это бесит. Иди умойся что ли. Пихта японская, блин. Шото слепо ведёт рукой по щеке, не то чтобы он уверен что-то сотрет не видя этого, но попытка не пытка. — Господи, Двуликий айсберг, стой, — Кацуки видимо веселит вся эта ситуация и он ловит Тодороки за руку. — Давай я. Чайник на плите судя по звукам должен вот-вот закипеть. Кацуки придвигается ближе, царапая ножками стула пол и кладет руку Шото на щеку. Что-то усиленно стирает большим пальцем, а потом осторожно, почти невесомо проводит пальцем по границе здоровой кожи и следа от ожога. Кацуки хмурится, он, в принципе, всегда хмурится. Шото думает, что морщины появятся, у него раньше, чем у всех остальных его сверстников, а ещё о том, что ему возможно будет это даже к лицу. Он думает о том, что прикосновения Кацуки неожиданно нежные, а пальцы грубые, мозолистые. Он не отдергивает руку и ничего не спрашивает. Он изучает неровно зажившую кожу на месте ожога и… Это справедливо? Шото же сам дал ему разрешение и… От чего все так странно ощущается? Почему… Почему он чувствует, как краснеет и почему сердце бьется так быстро? Тодороки знает, что закрыть глаза, это плохая идея. Но в три ночи других не бывает. Чайник на плите начинает тихо посвистывать и что забавно, сейчас это последнее, что его интересует. Так вот… То, что случается, дальше, кажется таким правильным, что в пору усомниться в своей разумности. Кацуки не целуется, а скорее кусается. Хотя кто Шото такой, чтобы разбираться в правильной технике поцелуя? Они сталкиваются губами и зубами, неловко и мокро. Бакуго охватывает лицо Тодороки руками, а сам Шото зарывается пальцами в светлые жесткие волосы. Чайник на плите свистит оглушительно громко. * В тетради Бакуго полностью решенное уравнение. Шото думает, что тот довел дело до ума, ещё какие-то полчаса тому назад и все это время, что они торчали на кухне было лишь предлогом. Так же Шото думает, что, вообще-то, он ничерта не смыслит в социальных взаимодействиях, поцелуях и всем прочем, чтобы утверждать подобное. — Я не понял, — тихо произносит он, поднося кружку к губам. — Можешь повторить? — Повторить что? — Последнее действие, — касаясь большим пальцем чуть припухшей нижней губы, говорит Тодороки. — Мне кажется, я не совсем разобрался. У Кацуки поразительно приятный смех, как выясняется. Он снова наклоняется ближе и на этот раз кладет свою руку Шото на коленку. — Давай повторим, хитрый, ты, Двумордый говнюк.