Моя честь — это верность

      «Meine Ehre heißt Treue» гласила надпись на лезвии клинка. Дитрих вертел его в руке, наблюдая за тем, как переливается на нем луна и отражаются звёзды. Моя честь — это верность. А есть ли эта честь у него? Да и осталась ли верность?       Оторвав взгляд от стали, он взглянул на сжавшуюся русскую. Она сидела вся в лохмотьях, привалившись к дереву. Ноги ее были поджаты к подбородку, а худые ладони закрывали заплаканное лицо.       Есть ли честь у вруна? Есть ли верность у предателя? Дитрих не знал, теперь он ничего не знает. Партизан больше нет, их жалкие лачуги горят за его спиной. Это ведь верность? Верность третьему Рейху, своей стране? Но верность ли это себе? Дитрих окончательно запутался. Он запустил руку в отросшие темно-русые волосы и попытался загладить их назад.       Его ранее ярко-голубые глаза посерели, а лицо осунулось, появились морщины, да и на висках выступила седина. Как же он устал от чертовой войны.       Дитрих провел ладонью по лицу, стирая выступивший пот и вновь взглянул на русскую. Она беззащитная, беззащитная перед ним. А ведь раньше была партизанкой, держала в руках оружие и убивала его людей. Но сейчас она похожа на загнанного в угол зверька, что смирился со своей смертью. Он бы убил ее но… он просто не мог. За то время, что он втирался к ней в доверие, Дитрих успел пропитаться симпатией. А она ведь совсем не плохая, если бы не война, то они могли быть вместе. Она ведь действительно его полюбила… полюбила…       Дитрих схватился за голову. Столь простое и искреннее слово повторялось у него в голове, как заевшая пластинка. Отдаваясь в ушах стуком, стуком сердце.       Перед глазами проносились совсем недавние события. Вот она столь хрупкая стоит перед ним и улыбается. Ее каштановые волосы спрятаны под платком, а в руках она держит кувшин с молоком. Маша. Тебя не сломала война. Ты верила в добро, старалась всем помочь и людей не убивала. Нет, не убивала…       Дитрих закричал раненым зверем, вырывая клочок волос из собственной головы. На глазах от этого выступили слезы, а взгляд впился в прядь на руке. Спустя мгновение он повернул ладонь и она упала на землю, скрывшись среди травы.       — Маша, — еле различимо прохрипел он и осел перед ней на колени. — Как же мне жаль…       Слезы текли из глаз, а он все также сжимал волосы, вспоминая минувшие дни.       Тогда было тепло, на небе ни облачка, а птицы пели на всю деревню. Дитрих сидел на скамейке и наблюдал за тем, как белка скачет по ветвям. В этом было нечто завораживающие: ее ловкие и грациозные движения, ее невероятно пушистый хвост, к которому так хотелось прикоснутся.       — Герр штурмбаннфюрер, — девичий голосок с русским акцентом вырвал его из оцепенение и он отвлекся от белочки, что махнув хвостом скрылась средь крон. — Вы можете позволить оставить этого котёнка.       В руках Маши сидело рыжее дитё и протяжно мяукало, смотря прямо в глаза Дитриха. Он тяжело вздохнул, разглядывая животину.       — Для чего он тебе нужен? — Дитрих устало протер глаза и пригладил рукой волосы.       Сегодняшняя ночь выдалась на редкость ужасной, он проспал от силы час, да и то за столом на подушке из документов.       — Так ведь бедненький совсем оголодал, нельзя оставить такого, — ее щенячьи глаза смотрели прямо в душу, отчего Дитрих не смог удержаться и махнул рукой.       — Но ухаживать за ним будете сами и если вдруг что-то случится с моими вещами…       — Спасибо большое! — Дитрих даже не успел пригрозить пальцем, как Маша радостно вскрикнула и понеслась в дом, но быстро вернулась и поцеловала его в щеку.       Вот бы ему вновь так радоваться жизни, как этой девчушке. Сразу же и не скажешь, что она работает на партизан, а он всего-то втирается ей в доверие.       Дитрих широко улыбнулся и попытался ухватиться руками за исчезающие прямо перед ним воспоминания, но лишь рассек клинком воздух, прямо перед заплаканным лицом Маши.       Она не проронила ни слова, страх сковывал все ее тело, и Дитрих не мог понять: наслаждается он этим или нет? И когда в его жизни стало столько неопределенности?       Втёрся он в доверие к Маше очень быстро. Он смог ее убедить, что хороший, а идеалы Рейха для него ничего не значат. Произнося эти слова он мысленно скривился. Моя честь — это верность, было написано у него на пряжке ремня и клинке. Он слышал речи правителей о силе Рейха, он носил форму со сдвоенными рунами, он офицер, он добился этого звания и он не отступит.       Устроить облаву на партизан оказалось не так просто, как он думал. Русские чересчур дикие. Они не воюют за свою страну с честью, они мстят. Ими движет месть, а не патриотизм, против таких идти — верная смерть. Почти все солдаты в ходе боя полегли, но и от партизан никого не осталось. Миссия, ради которой он прибыл сюда, выполнена, значит, можно уйти, вот только Маша…       Он не знает сколько сидит вот так, перед ней, на коленях. Она сломлена, как он. Два разбитых сосуда, которым больше незачем существовать.       Дитрих резко засмеялся. Его истеричный смех расползся по всему лесу, тревожа обитателей и вызывая интерес у иных.       — Маша, а ты ведь правда мне не безразлична, — он ещё громче засмеялся, содрогаясь всем телом. — Но ты ведь не с нами, ты против нас… Как же все сложно!       Кажется, с ним что-то не так, но что именно он понять не мог. Дитрих вновь заносит клинок перед Машей и смотрит на исказившееся в ужасе лицо.       В голове сразу же всплыла вся пропаганда, что он слышал и видел в Берлине. Лозунги, которые были везде. Сейчас они бухали у него в голове, не давая сосредоточится.       — Хватит! — он сунул свободную руку в карман и вынул небольшую упаковку с первитином.       Поглядев на нее какое-то время, он лишь отбросил ее прочь и опустил руки. Он не знал сколько так простоял. Но время все не желало складывается в точную линию, оно скакало. Дитрих чувствовал себя полностью потерянным, не осознавая в точности реальности.       — Знаешь, а я тебя прощаю, — он похлопал по плечу Маши и поднявшись, всадил в землю кинжал. — Людей надо прощать. Да, надо, но если они твои враги? Но враг ли ты мне, Маша?       Он пристально вглядывался в нее, ожидая ответа, но та лишь тяжело дышала.       — Хорошо, хорошо, — Дитрих повернулся к лесу.       А вдруг не было партизан, вдруг не было Маши?       Эта мысль прострелила в голове, словно автоматная очередь. Дитрих задрожал и припал к ближайшему дереву. Он сжал ладони так, что ногти впились в бледную кожу до крови. Его тело все содрогалось в подобии припадка, но он все же пересилил себя и вернулся к Маше, но вместо нее лежал иссохший труп. Одежда комьями обрамляла его, а кожа вся слезла, оголяя череп, в глазницах которого поселились черви.       Дитрих вздрогнул и вновь обернулся к лесу, не желая больше смотреть на наваждение.       Меж сосен его взгляд выцепил огоньки, они переливались голубым и будто зазывали. Они не казались надуманными, совсем наоборот, чересчур реальными. Положив ладонь на кобуру, он неспешно двинулся к ним, идя сквозь кусты и раздвигая ветви, отдаляясь все дальше в самую гущу, где единственным светом были те огни. Их шепот успокаивал и даровал покой, о котором так долго мечтал Дитрих, что отдался им без остатка.