Mad World

– Давай, Кэп, отыграть долг – это святое! За соседним столом заулюлюкали. На весь бар разошелся смех Тора – громоподобный во всем детина не привык сдерживаться на пирушках по окончании славной битвы. Серебром разлился смех Романовой – наверняка неискренний. Старк не смеялся – был занят тем, что цедил виски из стакана, где плескалось жидкости пальца на три. Брок следил за ними в отражении за барной стойкой. Угораздило же его оказаться именно в этом месте именно в этот вечер… Пару часов назад отстрелялись как по нотам – бегали, пританцовывали, собирали чужие игрушки и упражнялись в оперном оре матом. Все бойцы С.Т.Р.А.Й.К.а выжили, но не все загорелись желанием продолжить банкет. Пришлось идти догонять веселье в одиночку, что было больше похоже на грустную попытку напиться и забыться. Он едва не влетел сегодня в беспросветную жопу. За полшага заметил растяжку и даже успел подумать, что не успеет затормозить, как сбоку в него влетело идеальное и прекрасное тело всея Америки. Роджерс сбил его отнюдь не нежно, но зато теперь Брок мог смело сказать, что кувыркался с Капитаном. В прямом смысле, к сожалению. Их протащило по пыли и грязи метра два, но Стив – после всего Брок обязан называть его по имени – по-джентельменски принял удар на себя, собрав спиной все камни. Брок же… Теперь только он вспомнил твердость и жар, крепкую хватку рук и сопение над ухом. Тогда ему казалось, что привстал у него на адреналине. А оказалось… что и не совсем так. Наверное. Под неутихающие подначивания и смех Роджерс поднялся из-за стола, скрипнув стулом. Кто-то из них там чокнулся стаканами, но Брока мало волновало, кто. Стив был в гражданском и выглядел как-то крупнее, чем в привычной форме, словно гризли попытался влезть в шкуру плюшевого мишки. Одежда смотрелась на нем нелепо, и теперь Брок сомневался – это от того, что он привык к звездно-полосатому костюму, или от того, что хотел, чтоб на Стиве не было одежды вообще? Ну, а что. Он готов был ожидать от себя чего угодно, даром что в пустом желудке плескалось полпинты хорошего рома. Стив вышел на уступок сцены в углу и тронул пальцем микрофонную стойку. Старк из своего угла показал ему оттопыренные большие пальцы, одобряя. К Роджерсу тут же подлетел какой-то тщедушный – на контрасте особенно – паренек. Он кивал, как китайский болванчик, склонившись в подобострастном полупоклоне, и Броку захотелось дать ему пинка. Жестом попросив бармена повторить порцию, он немного поменял посадку, так, чтобы видеть Стива напрямую в отражении между бутылками Хеннеси и Джека Дэниэлса. Освещение приглушили, оставив только один софит, направленный на сцену. Остальным людям в баре, кажется, было плевать, кто и что делает вокруг них. Болтовня и звон стаканов создавали приятный фоновый шум, сливаясь с шумом в ушах. Брок мысленно усмехнулся – Стив проиграл Мстителям караоке? Какой, должно быть, изощренный был спор. Интересно, в чем это совершенство позволило себе проиграть. Не менее интересно, что он будет петь. Наверняка, что-то в меру патриотичное, в меру старое, годов эдак… Вряд ли тут держали музыку старше шестидесятых. И вряд ли что-то, кроме джаза или рока. Брок в подобных заведениях разбирался. Но… Ради Стива, кажется, мелкий парнишка извернулся. Из динамиков полилось что-то мелодичное и определенно не старое. Кажется, Брок даже слышал эту мелодию в не таком уж далеком прошлом. Стив вдруг как-то сгорбился, словно бы прогнулся внутрь, на миг задержав на лице выражение неловкости и беспомощности. Брок мысленно сравнил его с улиткой, которую выдернули из раковины или с ночным животным, которое вытащили на свет. Вместо смеха эта мысль вызвала в нем какую-то щемящую горечь. Роджерс словно бы решался на что-то, только вот когда он решался на что-то боевое-военное, тело его наоборот напрягалось, лицо грубело, а сейчас… что-то личное? All around me are familiar faces Worn out places, worn out faces… Голос Стива поразил Брока, так что он не совсем осторожно стукнул стаканом о стойку. Совсем не тем голосом Роджерс отдавал приказы или общался в рамках работы. Этот голос был… тихим, чистым и чуть дрожал. Чувствовался в нём некоторый надлом, так что Броку стало совершенно неуютно. Можно даже сказать, тревожно. Меня окружают знакомые лица, Изношенные места, изношенные люди… Брок вдруг вспомнил, как Стива разморозили. Он был там, на базе, год назад, когда, разгромив далеко не картонную стену, как декорацию, Стив вынесся в Нью-Йорк. Он видел ужас и обреченную боль в светлых, как ему тогда казалось, невинных глазах, и недоумевал, почему этого не видели другие. Вечер открытий, чтоб его. Может, тогда-то всё это химически-сердечное и началось? То, что пару часов назад достигло пика на грязных мексиканских камнях? Стиву, должно быть, в новом времени было непросто. Лица те же, да не те. Места те же, да тоже чужие. Заросшие, заброшенные или переделанные до неузнаваемости… Всё знакомое, да всё не его. Bright and early for the daily races Going nowhere, going nowhere Стив смотрел в зал пустым взглядом. Он смотрел не наружу, а внутрь, как показалось Броку, и ром вдруг стал горчить на языке. Стиву приходилось сгибаться к микрофону, и его приятный, мягкий тембр пьянил и обволакивал крепче алкоголя. Свежи и готовы к ежедневной гонке, Ведущей ни к чему, ведущей ни к чему… Наверное, современный мир казался Стиву, что называется, “fussy” – бессмысленно-суетливым, пустым и бесцельным. Гонка ради гонки, без конечной точки, без идеи… Мир, ради которого он умер, наверное, разочаровал Стива. Брока бы на его месте разочаровал. Круглые сутки, с рассвета до заката, с шумом и пылью, в никуда… Так и самому потеряться недолго. Брок никогда не хотел мировой славы или, там, спасти всех, починить всё. Он знал своё скромное место и работал по мере сил и возможностей. Его не волновали глобальные вопросы планетарного масштаба. Он отвечал за себя и только. Ну, еще за С.Т.Р.А.Й.К. Стив же был не таким… Судя по хроникам, у него вообще не было ничего своего. Только общественное, гражданское и государственное. Утратить это наверняка было для него большим ударом. Their tears are filling up their glasses No expression, no expression Стив закрыл глаза, словно бы видеть устал и этот бар, и этот город, и это время. Брока прошило мурашками и он поспешил глотнуть рома. Его набожная бабка в детстве говорила ему, стращая и наставляя, что когда люди сильно грешат, ангелы закрывают глаза. Она говорила, что когда глаза закроет и Бог, наступит конец света. Стив чуть заломил брови, но не сурово, а как-то горестно, и Брок внезапно отметил, что в баре стало намного тише, чем пару минут назад. Их слезы наполняют стаканы Без выражения, без эмоций. Новый табун мурашек прокатился по спине Брока, но на этот раз он отставил стакан в сторону. Наивный Роджерс, говорили они. Светлый парень, верящий в человечество. Не очень-то похоже, что в нем сейчас есть она, эта вера. В нём видят только функцию. Человек-плакат. Машина войны. Удобная фигура, за которой можно спрятаться. А Стив… Стив видит их всех насквозь. Господи, как же кромешно он одинок. Hide my head, I wanna drown my sorrow No tomorrow, no tomorrow Броку стало практически больно. И стыдно. Он не испытывал стыд лет с десяти и примерно с тех же времен не чувствовал жалости. Но глядя сейчас на Стива, слушая эту его замаскированную под песню исповедь, хотелось, словно псу, прижать хвост и ползти на животе, вымаливая прощение. Хотя, казалось бы, за что? За то, что он один из них. Из этих, для которых Стив Роджерс – это просто буквы, а не живая душа. Но… Может быть, лучше поздно, чем никогда? Может, хорошо, что он хотя бы сейчас прозрел? Спрячь мою голову, я хочу утопить свою печаль Завтра не существует. Завтра нет… Он словно бы пел, обращаясь к могиле. Брок неуместно подумал о страусах, прячущих голову в песок, и ему стало тошно от самого себя. Он мог бы обнять Стива, заслонить от всего мира, позволить ему хоть на секунду побыть слабым, отпустить себя… Он мог бы. И от этого осознания стало одновременно и страшно, и сладко. Стиву сколько, двадцать восемь? Что он успел повидать в жизни кроме боли? Голодное детство. Болезни. Неполная семья. Смерть матери. Эксперименты. Война. Смерть друга. Смерть всех друзей, какие только были. Упущенная любовь. Пропущенная жизнь… Стив весь и есть одна сплошная печаль. И от этого еще больнее слышать, что он просит утопления. Завтра для него не существует. Он своё завтра обогнал на семьдесят лет. Как же ему, должно быть, больно. Брок махнул бармену, чтобы тот отдал ему всю бутылку целиком. Такое озарение он не вывезет. And I find it kind of funny I find it kind of sad The dreams in which I'm dying Are the best I've ever had I find it hard to tell you I find it hard to take When people run in circles it's a very, very Mad world, mad world За соседним столиком завозились. Может, кое-кто из Мстителей тоже дошел до тех же мыслей, что и Брок. Может, они тоже поняли, что прямо сейчас на сцене Стив выворачивает себя наизнанку, обнажая ту болезненную, глубочайшую рану, о существовании которой они и не подозревали. Броку стало отчего-то трудно дышать, но он бросил попытки распознать себя и найти мотивы. Он падал в Стива, падал прямо сейчас, панически не находя, за что бы ухватиться, как бы удержаться. Его затапливало такой лавиной чувств, что еще немного и ром попросится обратно. Брок перестал разбираться, где что, знал только, что весь его мир стёкся в Стива и зафиксировался в нём. Вопреки привычному, эта фиксация минула шикарное тело, аппетитные формы и офигенные сиськи, пробравшись сразу внутрь, причем не тем путём, к которому Брок привык. А Стив продолжал препарировать его разошедшееся, заходящееся от боли нутро, даже не видя этого. Даже не зная об этом. И я нахожу это и несколько забавным, И несколько грустным. Сны, в которых я умираю - Лучшие, которые когда-либо у меня были. И мне трудно рассказать вам всё это, И мне трудно это принять… Когда люди бегают кругами, это очень, очень… Безумный мир. Брок плюнул на всё и развернулся спиной к стойке, лицом к сцене. Сделал он это очень вовремя – на начале припева Стив открыл глаза. Так уж получилось, что траектория его прямого взора упёрлась как раз в Брока, и по какой-то неведомой причине взгляда он отводить не стал. Брока приклеело намертво. Будто в кино, затянуло в расширенные черные зрачки и реальность существовать перестала. Лучшие сны Роджерса – это те, в которых он умирает. Тонет на Валькирии, например. Или не выживает после эксперимента. Или подставляется на задании. И Брок был уверен, это не те мечты, которые посещали каждого рано или поздно – типа, ух, как они будут плакать над моим гробом, как они будут жалеть, что не успели сказать мне о своих чувствах. Нет. Это те мечты, в которых нет ничего, кроме темноты и тишины. Мечты, типа, скорее бы всё это закончилось. Роджерс мечтал умереть по-настоящему. Он уже сделал одну попытку, на самом деле. Но безжалостные люди выкопали его обратно. Точнее… достали изо льда и нарекли это действо «спасением». Брок не знал, что сподвигло Стива покончить с собой тогда, но подозревал, что сейчас у него поводов стало еще больше. Брок дал себе зарок быть рядом. Всегда, ненавязчиво, на периферии. Настолько рядом, чтобы не позволить ему наделать глупостей. Интересно, сколько Стив копил это в себе? Вряд ли он откровенничал с психологами, которые работали с ним в новом времени. Children waiting for the day they feel good Happy birthday, happy birthday… Брок вдруг подумал – у Стива даже день рождения отобрали. Его поздравляли с Днём Независимости, считая, что это поважнее будет, чем личное… А что у Стива вообще – личное? Как он вообще вытягивает это всё? Юный парень, на которого свалилась целая тонна… Ребенок он и есть, даром что огромный, как лось, и сильный, как носорог. Брок ему если не в отцы годится, так в старшие братья точно. Впрочем, вряд ли те чувства, которые иногда будил в нем Стив, можно было назвать семейными. Дети ждут того дня, когда почувствуют себя хорошо… С днём рождения. С днем рождения. Голос Стива окреп, заполняя зал, ушла из него дрожь и появилась какая-то стальная горечь, какая-то тщательно скрытая, отболевшая уже злость. Мутным от рома разумом Брок попытался наладить какую-то логику происходящего… 10 марта*. Просто день. Миссия прошла успешно, исключая его прокол с растяжкой, конечно. С чего вдруг Роджерса пробило? Они смотрели друг другу в глаза, и Брок подумал – вдруг Стив злится не просто вообще, а на него конкретно? And I feel the way that every child should Sit and listen, sit and listen Стало очень жарко. То ли от выпитого, то ли от контакта глаза в глаза, то ли от воображаемого ощущения, будто на них пялится весь бар. Стив Броку нравился. Без всяких погрешностей, без «но» и прочих утяжелителей. Брок прямо сейчас испытывал к нему какую-то своеобразную нежность, как оказалось. Наверное, и раньше испытывал, просто не осознавал. Создавалось впечатление, что Стив пел не о детях и школе. Ведь по сути дела… Что такое школа – концепция подчинения и контроля. Прям как будто армия. Да, Брока подшофе всегда тянуло на философию. А я чувствую, будто каждый ребенок должен Сидеть и слушать, сидеть и слушать… Стив страдал от несвободы. В глобальном смысле, конечно, у Стива все в глобальном смысле. Его, наверняка, дико бесило, что нужно соблюдать какие-то правила, говорить, только когда спросят, идти, когда говорят идти, сидеть, когда говорят сидеть... Остальные явно считали его поборником законов и постановлений, но... Стив – это про мораль. А правила – это чаще про удобство. Брока шарахнуло очередной волной прозрения и он отпил рома прямо из горла. Пофиг, что унесёт. Даже хорошо, если так. Как он мог быть таким слепым. Стив – как тот мятежный парусник, о котором Броку в детстве читала всё та же набожная бабка. Мятежный, ищущий, но обречённый находить только разочарования. Стив воевал за свободу, которой сам был лишён. Не мог сказать, что вздумается, пойти, куда хочется, быть с тем, с кем нравится. Он – лицо нации, на нем ответственность. Он должен всегда держать невидимый щит наравне с видимым. Иначе его просто сожрут. Went to school and I was very nervous No one knew me, no one knew me Hello, teacher! Tell me, what's my lesson? Look right through me, look right through me Ром в бутылке подозрительно быстро закончился, как и отговорки, которыми Брок прикрывал от себя самого обнаженные, дикие чувства. Стива хотелось оберегать. Не как ту милую барышню в беде, не как беспомощную принцессу. Скорее, хотелось самому стать той принцессой, тем надёжным тылом и тихой гаванью, в которую Роджерс сможет возвращаться для восстановления сил, чтобы бороться со всем миром. Хотелось стать для него тем, что он потерял ещё в войну. При условии, что это "что-то" вообще у него было. Брока, кажется, развезло. Теперь он был улиткой без панциря, а Стив – сапогом. Идя в школу, я очень нервничал – Никто не знал меня, меня никто не знал. Здравствуйте, учитель! Скажите, в чем заключается мой урок? Смотри сквозь меня, смотри мимо меня… Конечно, он пел не о школе. Слова идеально ложились на его армейский опыт. Когда Стива взяли в армию – Брок читал в музее – это выглядело как одолжение. Награда за упорство и воодушевление. А бонусным призом шел научный эксперимент. Стив искренне горел армией. Он правда, на самом деле хотел защищать и помогать. Не мир повидать, не пенсию получить, не уважение заиметь для подкормки тщеславия... А его поймали, такого чистого, и мордой в грязь ткнули. Соблюдать приказы, отчитываться, не вякать, не думать. Брок сам через армию прошел, знал, о чем говорит. Роджерс, сам весь такой идеальный, наверняка идеализировал и войска. Брок не знал, кто затоптал весь его энтузиазм и затушил пожар, но при встрече бы этому человеку вмазал. Прямо сейчас Стив говорил – пел – о том, что его веру в светлое и надежду на лучшее растоптали. Солдату не положено рассуждать. Солдату положено с тупой рожей следовать указаниям. Смотреть сквозь начальство. Сквозь людей. Есть только цели и активы, есть только "могу копать – могу не копать". Мир и правда безумен. Мир не заслуживает Стива Роджерса. Когда песня кончилась, ещё минуту в баре стояла тишина. Стив неловко помялся на месте, помахивая рукой и поджимая губы, и соскользнул со сцены. Брок видел, как он спешно натягивает броню обратно, как снова запихивает себя в костюм хорошего парня и как исчезает в нём то настоящее, что он имел слабость показать. Пара человек похлопала. Брок кинул на барную стойку смятую сотню и дал себе ровно десять секунд, чтобы собраться с духом. Действовать он хотел по горячим следам. Будь это кто другой, он бы проигнорировал всю эту сентиментальщину, но его шарахнуло Стивом так основательно, что страдать в одиночку он отказывался. Не потянул бы. Он подошёл к столу Мстителей твердым шагом – сказывался богатый опыт чеканить шаг даже не имея ног и земли под ними – и остановился напротив Стива. Если раньше он ещё мог уйти незамеченным – вдруг Стив не заметил его со сцены? – то теперь уже поздно было пить боржоми. Точнее, ещё рано. До утра ещё несколько часов. – Капитан, сэр, Роджерс... Покурим? Он не дал себе труда посмотреть на реакцию Романовой, Старка и остальных. Он смотрел в те самые глаза и с горькой радостью видел на их дне всё то, что Стив с таким усердием запрятал поглубже. Роджерс встал молча, не отводя взгляд и не улыбаясь. У Брока ласточкой мелькнула мысль – что он творит! – но он уверенно развернулся и пошел к выходу на задний двор, спиной чувствуя, что Стив идёт следом. На улице уже наступила ночь и было весьма прохладно, но Брока изнутри буквально жгло желанием как-то показать Стиву, что он не одинок. Брок будто разделился надвое. Он отчаянно тормозил вторую свою половину, которая не менее отчаянно, со всей горячностью итальянских кровей, стремилась вывалить на Роджерса все и сразу. – Ты говоришь, мир безумный. Брок достал пачку сигарет, вытянул одну зубами и протянул Стиву. Тот вытащил сразу две и прикурил обе от протянутой Броком зажигалки. Помолчали. – Мне иногда кажется, что это я безумный. Сижу на самом деле где-нибудь в психушке в сорок третьем, а это всё мне только мерещится. Стив выдохнул огромное облако дыма, на миг пропав из поля зрения. Брок снова протянул ему пачку, разумно рассудив, что с такой затяжкой первые две сигареты уже выгорели до фильтра. – Да за что вдруг тебя и в психушку-то? – Да за что угодно. За дезертирство. За непослушание. За мужеложество... Мало ли. – Хм. Брок смутно понимал вектор диалога, но что-то все же царапнуло – Стив это ему так ненавязчиво грехи свои перечислил? Мужеложество, значит? Он бы сейчас после бутылки рома это слово и не выговорил бы. – Тогда ты, получается, можешь тут творить всё, что хочешь? Все равно реальность ненастоящая. Стив взглянул на него странно, будто увидел впервые. Дым он выпустил носом, прищурившись, и Броку показалось, что его взвешивают на каких-то особых невидимых весах. – Я не знаю, чего я хочу. – Тяжело быть тобой, Роджерс. Брок затушил окурок о стену, кинул под ноги и решительно наскреб в себе остатки хоть какого-то рассудка. Стив заслонял его от сквозняка, большой и даже на расстоянии... теплый. И свет от фонаря напоминал софит на сцене, освещая желтоватым лучом его лицо. А может, Стив просто приспустил оборону и снова стал тем Стивом-со-сцены. – Прости, что подставился сегодня. Буду осмотрительнее впредь. И спасибо... Ну... – Будь осмотрительнее. Да. Неловкость родилась из ниоткуда. Брок поймал вайбы первого свидания, когда девушка мнется у подъезда, а парень не знает, то ли уходить, то ли целовать, то ли спасибо сказать. Правда, не понятно, кто из них со Стивом кто, но топчутся они оба также нелепо. – Рамлоу? – Брок. – Брок... – Стив затушил сигареты тем же способом и прицельно запустил их в мусорку. – Скажи, сделать или нет? Брок смотрел на него и его снова магнитило. Он остро ощущал, что здесь нет ни Мстителей, ни случайных свидетелей, ни даже камеры над входом. Они настолько наедине, насколько это возможно при их статусах. И если это тот самый момент, когда он должен "спрятать его голову" – он был готов. Он, черт возьми, на всё был готов с того момента, как Стив взглянул ему со сцены в глаза. Если Роджерс хочет переложить на него ответственность за любое свое действие – пусть. – Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. – Надеюсь, жалеть вообще не придется. Стив вдруг заслонил собой фонарь и... Время растянулось и ускорилось одновременно. Все случилось так быстро, что Брок не успел подумать, осознать и запомнить. Зато он успел увидеть, что часть ресниц слева – светлее. На виске родинка. На губе – трещинка. Складки между бровями на самом деле две, одна просто такая крошечная, что её видно только с очень близкого расстояния... Это все шло в обход сознания, потому что Стив пил его душу через рот. Иначе это нельзя было назвать никак. Простое слово "поцелуй" не вмещало в себя всего, что словно взвесь поднялось у Брока откуда-то изнутри, притянутое мягкими губами Стива. Брок безусловно умел целоваться. Но любить одними губами не умел. Хотел изо всех сил, мечтал, чтобы Стив почувствовал через ответное прикосновение хотя бы толику тех чувств, которые закручивались в Броке, как ураган Катрина, но всё, что получалось – движение дрожащих губ. Стив не касался его руками или телом, но Брока растапливало, как от прелюдии. Опьянение смешивалось с возбуждением в гремучий коктейль, ноги и руки стали ватными, а в висках закружились вертолеты. Его повело и прижало к стене спиной, Стив шагнул следом, не отрываясь, и Брок почувствовал себя самым защищённым существом в мире. И в этот миг понял – он за Стивом в огонь, в воду, в космос и на тот свет. Сделает всё, вывернется как угодно, но не позволит этой искре, последней, как ему подумалось, погаснуть в нём. Отстраниться пришлось как будто бы через сто часов. А может, через секунду. В желудке булькнул ром – Брок подозревал, что у него скакнуло давление и гормональная перегрузка заставила организм взбунтоваться. Не хотелось портить момент прозой жизни вышедшего наружу ртом пойла, тем более после лучшего, хм, поцелуя в его жизни, поэтому Брок запрокинул голову, приложившись затылком о кирпичи, и задышал глубоко и полно. Он не открыл глаз, боясь – боже, впервые лет за двадцать – взглянуть в глаза человеку, в которого он так бесповоротно влип. – Не жалеешь? – Совсем нет. Может быть... Безумие сможет мне понравиться. Глаза открыть все же пришлось. И то, что Брок увидел – окончательно добило в нем остатки сопротивления внезапному влечению. Стив был невероятно красив и будто обнажен перед ним, хотя стоял застегнутым на все пуговицы. Стив был... Стивом. И Броку хотелось смеяться в голос и петь песни. И ещё немного – плакать. – Приложу все усилия, чтобы так и было. Я с тобой, Стив. До финальной точки. Что-то дрогнуло в лице Роджерса, и он вдруг сграбастал Брока в такие искренние объятия, что дух вышибло у обоих. Когда Брок ехал в такси, куда его заботливо посадил Стив, ему все происходящее казалось сном. Будто он Золушка, которая возвращается с бала. Он раньше не понимал, как эта глупая барышня умудрилась влюбиться за одну ночь, но теперь, когда он сам влюбился за одну песню, до него постепенно начало доходить. Магия Диснея, не иначе. Сказки всегда заканчиваются хорошо. И даже если он нигде не посеял обувь, даже если он замарает лицо тактическим боевым раскрасом, даже если злая черная одноглазая мачеха задумает разлучить его с принцем... Все равно он получит своё долго и счастливо. Они оба получат. Прогнут под себя этот безумный, безумный мир.