Стоит ли будить спящую собаку?

В тот же день барабанщица нашлась — появилась прямо на повторном концерте в Лужниках, который уже было решили проводить без нее. Историю своего исчезновения она так и не рассказала, поэтому все действительно решили, что это было не больше, чем рекламный ход.       После ошеломительного успеха в Москве группа объявила тур по России. На следующий день после второго концерта они уже собрали вещи, чтобы вылетать во Владивосток — начнут оттуда и проедут через все крупные города обратно до Москвы.       Одновременно с этим свое выступление начали москвичи. Это была суббота, выходной, и проснувшись чуть позже обеда, Чонгук увидел новости о мощной протестной акции прямо в центре. Они опять залезали на Пушкина и били стекла Елисееву, переворачивали машины на парковке мэрии и брали в оцепление ворота Боровицкой башни.       Чонгук вдруг понял, что все годы до этого не жил. Все, что с ним происходило, было сном и имитацией, чем-то ненастоящим и нестоящим. Он почувствовал, что жизнь начнется только сегодня и жить он сможет только сейчас и только там. Он даже забыл разочарование вчерашнего вечера, сейчас уже казавшееся не то что незначительным, но даже несуществовавшим.       Не замечая этого, мысленно уже на баррикадах, он собрался и выбежал из квартиры. Метро, разумеется, не останавливалось в центре, и едва ли он доехал бы туда на машине. Ничего не осталось, кроме как идти пешком. Но он и этого не заметил. Он не чувствовал ни себя, ни земли, ни зимы, ни Москвы. Все, о чем он мог думать, и все, что он мог видеть, — жизнь, которую он никогда не жил. Его ждёт жизнь, которая только и является жизнью. По дороге он, кажется, придумал большой и красивый стих на эту тему, но покуда стихи — тоже не жизнь, а лишь ее имитация, записывать его было лишним и нестоящим занятием.       И вот Чонгук залезает на Пушкина. Вот он подбирает последние конфеты в развороченном магазине Елисеева — жизнь сегодня оказалась сильнее завтрака. Вот он вынимает иконку из перевёрнутого Мерседеса и с чувством бросает её на пол. А у Боровицкой башни раздавали оружие. Откуда у них все это?       Чонгук с винтовкой на плече и огромным флагом в руках взбирался на баррикаду. Вокруг него тысячи и тысячи таких же как он: живых. И это торжество жизни он ощущал каждой слезой своего тела. Он не жил ни секунды за все прошлые годы. Но здесь секунда стоила многих лет. И первая пуля пролетела в паре метров от него, пробив насквозь двоих. Они оба навсегда упали на холодную брусчатку, только что окрашенную под вишню.       Чонгук впервые увидел смерть. И как удивительно было понимать, что они умерли ровно тогда, когда он начал жить. Жизнь это и есть смерть, подумалось Чонгуку. И он выстрелил в ответ. Надежды было мало — все на той стороне баррикад были закованы в броню и едва ли хотели быть подстреленными. Однако пули летали в обе стороны и, кажется, жертвы были с обеих сторон.       Чонгука не пугали пули. Его пугал страх. Боясь страха, убегая от него, он был готов стоять под обстрелом вечность. Называя страхом все то, что не давало ему жить ранее, он избавлялся от прошлой жизни, начиная отсчёт сегодня. И то, что он закончится сегодня же — главное благо из всех.       Отскочивший обломок прилетел ему прямо в висок, и Чонгук замертво упал на брусчатку не просто вишнёвую, но уже чёрную от того, как много красного и как сильно это красное смешано с грязью.       Чимин наблюдал протесты в трансляции в Инстаграме. Удивительно, но они поставили камеру прямо под памятником Владимиру, так что все поле боя между Боровицкой башней и домом Пашкова было видно во всех подробностях. Ещё удивительнее, что Инстаграм не блокировал эту трансляцию.       А вот увидев Чонгука Чимин совсем не удивился. Он открывал эту трансляцию, догадываясь, что наверняка увидит его там и даже надеясь на это. Разумеется, он следил только за ним и не видел ничего больше.       Чимин хорошо видел, как Чонгуку вручили винтовку. И как он выхватил флаг у упавшего тела. И как он взобрался на баррикаду, переосмысливая ту картину Делакруа. И как он обернулся взглянуть на те два трупа. И как он сам выстрелил в первый раз. И как он убил в первый раз. И как он продолжал стрелять и убивать.       Чимин чувствовал, что не видел Чонгука таким. Понимал, что никогда не знал его. Чимин не понимал, что происходит, но по всему было видно, что перед ним совсем не тот Чонгук, которого он привык видеть ежедневно. Живой Чонгук значительно отличался от спящего.       Чимин увидел и это. Что-то взорвалось в паре метров от Чонгука. Вся баррикада разлетелась, и ее кусок полетел прямо в него. Чонгук упал вниз так же, как падали намертво подстреленные. После этого Чимин не видел уже ничего. В очередной раз он испытал чувство, которого не встречал никогда раньше в своей жизни — и опять он не понимал, что с этим чувством делать.       Все остальное было как в бреду. Перестрелка продолжалась, но пока протестующих становилось все меньше, полиции становилось все больше. Они оттесняли их все дальше от ворот, и вот уже повстанцы скрылись за углом Знаменки.       Наверное, бои шли где-то ещё и вообще в городе происходила масса всего. Но оно совершенно не волновало Чимина. Его волновало то, что ещё живое тело Чонгука подобрали двое полицейских и куда-то понесли, пока ещё один наконец-то увидел телефон на постаменте и поспешил разбить его сапогом.       Чимин не знал, что ему делать, но решил действовать. Дальше все было как в тумане. Он позвонил Шуге, они вместе узнали, куда доставляют всех задержанных сегодня и поехали туда. Шуга показал свое удостоверение пожарной инспекции, они прошли к камерам. Они шатались от камеры к камере, пытаясь разглядеть среди сотен заключённых Чонгука. Они кричали его имя и спрашивали всех, но никто даже не представлял, о ком идёт речь — заключённые говорили неохотно и чаще просто непонимающе кивали головой. Чимин видел Чонгука в каждом из них и одновременно понимал, что никогда больше его уже не увидит, если он вообще жив. Шуга спросил у полицейского, куда помещают раненых, их проводили в лазарет. Там среди подстреленных, поломанных, перебитых и окровавленных, многие из которых уже были накрыты белыми простынями, они снова стали выискивать Чонгука. Здесь он лежал на кушетке между двумя безнадежно мертвыми. Чонгук, кажется, начал приходить в себя — уже даже открыл глаза, хоть и не вполне понимал, где он и что происходит. Шуга подошёл к врачу и что-то ему сказал, Чимин уже сам плохо понимал происходящее. Врач недовольно всплеснул руками и быстрыми шагами направился к двери, но Шуга остановил его и, взяв за плечи, развернул к себе. Потом ударил в живот. Потом повалил на пол. Чимин с Шугой подняли Чонгука и, подхватив его за руки, повели к выходу. Втроём сели в машину, Чимин за рулём, и поехали. По Большой Полянке на Люсиновскую, дальше по Варшавскому на Каширское, свернули в Бирюлево и через Видное выехали на платную М-4. После Каширы развернулись в сторону Тамбова, на платной трассе их вполне могли догнать. За Тамбовом Борисоглебск, потом Волгоград, дальше Элиста, Арзгир, Буденновск, наконец, Владикавказ и за ним, через горную дорогу, в Цхинвал. Ехали больше суток, ни разу не остановившись. Чимин не чувствовал ни сна, ни голода. Чонгук спал всё время дороги. В Цхинвале, у самой грузинской границы, они вышли из машины. Чимин отдал Чонгуку запечатанный конверт. Чонгук забрал его, поблагодарил и пошел через границу — за своей новой жизнью.