Банально

      Девушка протянула руки, хватая обжигающе горячий стаканчик с вьющимся над ним паром. В воздухе отчётливо запахло мятой и мёдом, размешиваясь со слабым ароматом петрикора и жжённых листьев. — Спасибо, — улыбнулась продавщице, пожилой женщине в белом платке, и сделала маленький глоток, чувствуя, как на языке борются свежесть со сладостью. За спиной зацокали каблучки. — Эй! Чайнова! — подруги, смеясь и толкаясь, окружили невысокую девушку со стаканчиком, — мы тут уже полплощади успели обойти, а ты только чай купила! — Это уже второй стаканчик, — оправдываясь и смущаясь, пробормотала она, прижимая свою прелесть ближе к себе, — и что вы там на площади увидели? — Пойдём, посмотришь! И они потянули её в аллею, полную громких голосов, разноцветных курток, раскиданных по земле осенних листьев и расставленных по обе стороны дороги картин. — Во, смотри, — одна из девушек, блондинка с бежевой шапкой, подпрыгнула к картине с белым конём, — первую половину нашли, осталось только принца на нём! — Возьми краски и пририсуй, в чём проблема, — закатила глаза другая, чуть полноватая и в очках, — хотя с твоей фантазией… — Что с моей фантазией? — Да нет её, вот и всё, — девушка захихикала, уклоняясь от неловко брошенного в её сторону пожухлого листочка, — о, мороженое! Кто хочет? — Сейчас вот только мороженое и есть, — пробормотала та, что шла с чаем. — Ну, тогда во-о-он там дальше есть сладкая вата! — не сдавалась девушка, поправляя очки. Блондинка ехидно сощурилась. — Напомни, солнце, когда ты в последний раз брала её? Десять или пять минут назад? — Ой, да иди ты нахер, — надулась полненькая, скрещивая руки на груди. Она улыбнулась этим перепалкам, делая ещё один глоток чая. Внутри разливалось тепло, и оно было не сколько в прямом, столько в переносном значении: в этот момент, в эту самую минуту, день казался ей каким-то необыкновенным, наполненным маленьким чудом. Но она не пыталась понять, что это было за чудо (или же уже определила его для себя), а лишь запоминала те чувства и ощущения внутри, впитывая секунды, которые через несколько дней, недель, месяцев и лет можно вспомнить уже с ноющей ностальгией внутри. Идущая за её спиной четвёртая девушка, самая младшая в их компании, грустно пинала листья носочками туфель. — А ты чего молчишь? — в момент, когда две подруги вновь заспорили, в этот раз уже по поводу билетов в кино, повернулась к ней девушка, делая ещё один глоток чая. — Ничего, — та тяжело вздохнула, опуская голову ниже и продолжая пинать листья. Но больше минуты молчания не выдержала, всё же продолжив: — Мы с Колей опять поссорились. Точно так же, как и с Витей! Блин, это напасть какая-то, — она втянула голову в плечи, — может, меня прокляли, а? — Да ну, что за бред, — подруга фыркнула, едва не подавившись очередным глотком, — ты всё ещё веришь в эти детские сказки? — Ну а если это вдруг правда? Нет, ну серьёзно! У меня уже даже сестра спрашивает, не перебежала ли мне чёрная кошка дорогу, — она выдохнула, резко опустив плечи и загрустив, кажется, ещё больше. — А если я обречена остаться одной… на века вечные… Девушка закатила глаза настолько, насколько это было возможно. — Ой, а к гадалке не хочешь? — блондинка, подслушивающая весь этот разговор, хихикнула, убавляя шаг и становясь с ними в одну линию, — смотри, можно позвонить, можно вон зайти в ту палатку и пообщаться лично… даже толпы нет! Девушка шла, ещё некоторое время сбивая носочки туфель, а потом подняла голову, щурясь и вглядываясь в надпись на тёмно-фиолетовой палатке, так ярко выделяющейся среди рядов аккуратных магазинчиков и маленьких уличных кафешек. — А пошли! — Да блин, она что, серьёзно?..       Внутри было темно и душно, и даже хотелось размотать шарф. Чай внезапно показался не согревающим, а обжигающим, и она поморщилась после очередного глотка, чувствуя, как болит как от ожога нёбо. — Добрый день! — блондинка энергично дёрнула покрывало, отделяющее сидящую внутри гадалку от посетителей. — К вам можно? Сидящую в темноте женщину видно не было, лишь горьковатый запах жжённых трав всё сильнее просачивался к мнущимся у самого входа девушкам. Гадалка молчала. — Так можно или нет? — терпение девушки начало заканчиваться (а оно, если быть честным, никогда особо длительным и не было). — Ой, ладно, девочки, пошли. Очередное шарлатанство, — подчёркнуто громко высказалась она, хватая полненькую за руку и вместе с ней выходя из палатки на свежий воздух. Младшая вопросительно глянула на стоящую рядом подругу, которой уже не особо хотелось пить свой чай. — Заходи, — вдруг проскрипел голос из-за покрывала. По спине обеих девушек побежали мурашки, и младшая протянула руку к полотну, да так и застыла, вздрогнув от последовавшего слова, — обе. Подруги вновь переглянулись, уже с непониманием в глазах, а затем та, что стояла с чаем, подтолкнула младшую зайти внутрь, следом шагая в полутьму, разрезаемую светом одиноко горящей свечи. «Странное место для центра города, — подумалось ей, пытающейся разглядеть хоть что-то в этом слабом освещении. Были видны только руки, неухоженные старческие руки со сбитой в складки кожей, да дым от курящихся благовоний. — Мне казалось, таких полиция быстро…» — Дай мне руку свою, — голос у гадалки был похож на скрип полов: будто бы застуженный донельзя, с глуховатыми нотками. Младшая протянула ладонь, нащупывая напротив стола гадалки, на котором была намёком видна свеча, стул. — С суженным ссоришься?.. — Не суженный он мне, — пробормотала девушка, дрожа всем телом. Прикосновения гадалки были мягкими, пальцы не давили на кожу, но откуда-то волнами поднималась неприязнь и желание сбежать. — Суженный-суженный, — в хриплом голосе женщины чудилась отчётливая насмешка, — только не знаете об этом вы ещё… ни ты, ни он. — Я со всеми ругаюсь, — прошептала младшая, — все меня во всём обвиняют, во всех смертных грехах! Может, проклятье? — Глухота твоё проклятье, — снова насмешка, уже отчётливая. И она это понимала лучше своей подруги, за спиной которой стояла, и пыталась слиться с темнотой. — Слушай… слушай, что он тебе говорит. Слушай своё сердце. Слушай людей. — И… и всё? — И всё. Младшая молчала, всё ещё дрожа, но уже гораздо меньше. И в тишине было слышно, как трепещет под напором незаметного потока ветра огонь свечи. — Сколько с меня? — девушка выдернула руку, прижимая к себе. — Сто. — Обанкротиться можно! Просто глупые слова! — она вскочила из-за стола, отчего всё зашевелилось, загромыхал железный подсвечник, заскрипели старые доски пола. Огонь, вспыхнув, погас. — Сделка есть сделка. — Но… — Заплати, — прошептала подруга, стоящая за спиной девушки, — не нарывайся. Младшая недовольно засопела. В темноте едва ли было различимо, как она повернулась к подруге, разглядывая её лицо, а затем выдернула из кошелька купюру, припечатав к столу. — Вот! Надеюсь, на дальнейшее шарлатанство хватит! — испуганная и в то же время разозлившаяся девушка дёрнула покрывало, выскакивая наружу. Она тихо вздохнула, сжав пластиковый стаканчик с чаем в руках. — Простите, — прошептала, еле различимо, касаясь ладонью полога, как её догнал скрипучий голос гадалки. — А вот ты своего суженного никогда не встретишь.