Секретная смесь Монти

      О Монтгомери ходят разные слухи. Но все грязные, липкие – один другого паршивее. Кажется, он весь в них измарался, извалялся, как бродячий пёс, вместе со своей аурой, тяжёлой. Чика всегда ощущает его гнетущее присутствие затылком. Гнетущее ли? Она не уверена на все сто процентов, но решила трактовать это чувство для себя именно так. Хотя бы в первое время, а уж потом обдумает как следует. Стоя рядом на сцене и замечая на себе его взгляд, она не поворачивает головы в его сторону. Не совсем в её характере, но… рано, пока ещё рано. И все это, похоже, принимают.       С Монти никто особо не разговаривает. Так, перекидываются парой фраз за день, но не больше. Часто это просто какие-то замечания касательно его игры. В то же время и открытой конфронтацией не пахнет. Для зрителей всё выглядит безупречно. Они уверенно двигаются, улыбаются. Даже Монти. И его широкая улыбка напоминает оскал. Но если бы только не едва ощутимая неловкость после выступлений, странная немногословность и сдержанность Фредди, граничащая с холодностью. Более длинные, чем обычно, паузы, минуты тишины, которые вынуждают Монтгомери разворачиваться и уходить раньше времени, будто накапливаются, как шарики для гольфа в ведре, и вытесняют его своей лавиной.       Это неправильно. Чика, в общем-то, понимает. В группе их всего четверо. Рокси пофиг. На первое место она всегда ставит рефлексию, а потом, с большим таким отрывом, уже всё прочее. А Фред… Как на солисте, на нём лежит большая ответственность. Он прекрасно справлялся со своей задачей лидера и непоколебимой опоры для коллектива. Чика поражалась его железной выдержке все годы совместных выступлений. Однако и он не всесилен. Фредди редко даёт эмоциям волю, но смерть лучшего друга заметно на нём отразилась. Он был близок с Бонни. Не так, как Чика.       Монтгомери занял место Бонни. Между ними это не обсуждается. Ни то, о чём за спинами шепчутся работники, про то, что бывшего басиста нашли мёртвым под мостом рядом с домом, в котором жил Монти, ни то, что Монти, по слухам, давно умел и мечтал играть на гитаре вместо ударных. Не говорят даже о его проблемах с контролем гнева, хотя все слышат, как в его гримёрке день ото дня что-то да громыхает, брошенное в стену. Обсуждать коллегу за спиной кажется неправильным, таким же, как и царящее в группе настроение.       И всё же в сердце заботливой гитаристки закрадывается это покалывающее, от которого она вечно старалась избавиться, чтобы не мешало жить, судить объективно. Сострадание. Он только недавно присоединился к группе, был вынужден резко переключиться на другой инструмент и сразу же, с ходу насадился на шипы огромного кактуса. Быть может, так просто совпало. На самом деле в эти слухи о нём и Бонни никто не верит. Или просто не признают, что верят.       Монтгомери чётко выполняет свою функцию. Его движения отточены до безупречности и в то же время легки. На репетициях Чика наблюдает за тем, как ловко его грубоватые пальцы со сбитыми костяшками и сверкающими чёрными когтями перебирают струны. Это её завораживает. Она видит, как Монти выкладывается на концертах. Его искренние эмоции. Как он не может сдержать радостной улыбки, когда зрители подпевают. Настоящей, не этого лицемерного растяжения губ. Как он даже подпрыгивает на припевах и активно пританцовывает. Едва сдерживается, чтобы не раздолбать гитару под конец выступления. Потому что у них так не принято. В подобные моменты он выглядит действительно счастливым. Возможно ли с такой любовью и страстью отдаваться делу, ради которого тебе пришлось испачкать руки в чьей-то крови? Этот образ, который она видит, и тот другой, сотканный из сплетен, никак не могут слиться воедино в сознании Чики.       Ей нравятся его забавный красный ирокез, его экстравагантные очки в форме звёзд, которые он отчего-то почти никогда не снимает. Нравятся его широкие плечи и сильные руки. Резкие движения, решительные, твёрдые жесты и какая-то зверская харизма. Она всё чаще задумывается о том, что, пожалуй, слишком легко теряет голову.       Дни тянутся с привычной монотонностью. Они вместе репетируют, дают небольшие концерты в клубе на выходных, а после иногда заказывают пиццу. Монти так же приходит, выполняет свою работу и, не находя эмоциональной разрядки в общении, покидает их. Иногда он что-то ломает по дороге. Не их ценные вещи, конечно, но терпение Фреда грозится кончиться каждый раз, когда он со вздохом осматривает новую дыру, красующуюся в двери. Кому-то же надо вызывать мастеров, чтобы её заменили.       Однажды из окна Чика видела Монти, который со всей силы колотил бетонную стену. Дождавшись его ухода, она вышла на улицу и обнаружила кровь. Именно тогда она начала понимать. Ему тоже сложно, он страдает по-своему. И, должно быть, как сильно, если нашёл для своей боли такую заглушку. Причём что-то подсказывает Чике, что это не только из-за равнодушного отношения к нему в группе.       Да, публика, в основном, полюбила его. Однако те, кто возненавидел Монтгомери просто потому, что тот заменил Бонни, никуда не деваются. Напротив, они становятся злее и, если не устраивают грызню в зрительном зале или не пытаются сорвать выступление (а такие случаи бывали, и это пугало не только Монти), то просто раз и навсегда перестают приходить на концерты. Это сильно бьёт по имиджу группы, снижая рейтинги. Фредди не выказывает своё беспокойство, делая вид, что его не заботят какие-то хулиганы и цифры. Ведь это всего лишь период, который надо пережить. Все адекватные люди остаются и ведут себя прилично, а неуравновешенные лузеры раскрывают свои паршивые личности и сами избавляют артистов от необходимости терпеть их кислые рожи. Лузеры, которым обидно за Бонни… Которые дорожили им так же, как он. И всё-таки по Фреду заметно, что он еле держит себя в руках. От того, чтобы закричать всем, что он тут ни при чём и тоже бы хотел вернуть Бонни, он не знает этого человека на бас-гитаре, он вынужден держать его здесь, потому что лучшей кандидатуры не нашлось, только, пожалуйста, не уходите.       И Монти чувствует себя обузой. День ото дня. Это чувство, смешанное с виной (за свой ли грех?), никогда его не оставляет. Ни на час, ни на минуту, когда он в их обществе и не выступает на сцене. Оно ест его заживо, заглатывает целиком, как удав. Чике хочется с этим покончить.       У них обеденный перерыв. Как обычно, Монтгомери к ним не присоединяется. Чика решается на активные действия.       — Не стоило вчера есть те морепродукты. Мне что-то приспичило. Знаете, я, наверное, не донесу. — Она мило улыбается Роксане и театрально хватается за живот.       — Без проблем, красотка. — Рокси берёт её за плечи. — Если всё так плохо, иди.       — Если что, звони. Я всегда на связи, — кивает Фред.       — Конечно! — Чика машет им на прощание и вторично сгибается. — Ой, побегу.       Больше не прислушиваясь к удаляющимся голосам друзей, она, прихрамывая для вида, мчится к зданию, пока не оказывается за трансформаторной будкой. Монти курит на крыльце, накинув на плечи косуху. Увидев остановившуюся перед ним девушку, он спускает с носа очки и заинтересованно смотрит на неё поверх них.       — Что-то надо? — говорит он, тут же протягивая ей коробку сигарет. — Куришь?       — Вообще-то нет, — мягко отмахивается Чика. — Я хотела бы поговорить, если ты не против…       — О чём? — перебивает Монтгомери.       — Подожди, только не сейчас. Давай встретимся завтра после репетиции? Как раз моя очередь закрывать гримёрки. — Она снова дружелюбно улыбается, как привыкла в любой ситуации.       — Замётано, — пожимает он плечами. — Да вот только с чего бы это…       — Да просто. Я подумала… Стой. — Внезапно Чика хватает его за запястье и оглаживает кожу вокруг убитых в кровь костяшек. — Это что такое? Совсем себя не жалеешь.       — А тебя ебёт? — рычит Монти, резко выдёргивая свою руку из её пальцев.       — Эй, я просто хочу помочь! Перестань вести себя, как зашуганный зверёк, и позволь мне это сделать! — Чика тоже демонстрирует умение повышать голос и следом добавляет уже мягче: — Обещаю без лишних вопросов.       В итоге он сдаётся:       — Ладно. Но вообще без вопросов.       — Хо-орошо, сегодня никаких вопросов, — протягивает гитаристка, заходя за аптечкой. — А потом посмотрим.       Присаживаясь рядом на крыльцо, она обрабатывает крепкие кулаки Монтгомери и аккуратно заматывает их бинтами. Он странно притихает, почти не дышит. Она поднимает на него взгляд своих больших глаз, ненакарашенных и оттого кажущихся нежными и беззащитными. Они у неё голубые, но как будто отливают сиреневым.       — Можно всё-таки спросить кое-что другое? — ласково усмехается Чика. — Почему ты всегда в этих своих очках?       — А, да у меня это… Глаза чувствительные. — Ей кажется, что парень немного краснеет.       — Фотофобия? Как интересно. — Она поднимается. — Ладно, увидимся! Помни насчёт завтра. И аптечку занесёшь, да?       — Ага.       Монти поднимает ладонь в знак прощания, Чика кивает и убегает по направлению к закусочной.       Весь остаток дня они ведут себя как ни в чём не бывало. Чтобы лишний раз не светить свежими бинтами, Монтгомери надел перчатки. Бросая на него беглые взгляды, Чика замечает, что сам он старается избегать зрительного контакта. Тогда она сосредотачивается на игре. На следующее утро ничего не меняется. Басист так же почти не поворачивается в её сторону. Через два дня выступление – все спокойно закрепляют движения для последнего номера. И только её начинает подташнивать от волнения. Как же всё пройдёт?       Под конец Чику берут опасения по поводу их с Монтгомери уговора. Она боится, что он передумал или, возможно, даже забыл об их встрече. Что, если для Монти тот разговор на крыльце ничего не значил, ровно как и она сама? Но беспокойство рассеивается само по себе, когда, уходя, он подмигивает ей одним из своих уязвимых красноватых глаз.       Чика надеется, что они с ребятами закончат как можно раньше. Но в жизни по плану что-то идёт, как правило, редко.       ― Ты, должно быть, неважно чувствовала себя после вчерашнего, Чика? ― заботливо справляется у неё Фред.       ― К чему ты клонишь? ― Она уже привыкла к тому, что, когда он подключает этот тон, следует настораживаться.       ― Твоя игра… Ты немного фальшивила на куплетах. Самую каплю. ― Последнюю фразу он сопровождает жестом, приближая подушечки большого и указательного пальцев друг к другу. ― Но концерт уже совсем скоро, поэтому, если ты не слишком устала, можно было бы покончить с этим уже сегодня, чтобы посвятить последний день отдыху и набору сил. Хотя бы пару раз. Что скажешь?       В груди у Чики что-то проваливается. Она редко получала от Фреда критику. Её исполнение, как и самооценка, всегда было на высоте. Так что же случилось? Почему она облажалась сейчас? Чика чувствует себя влюблённой дурой. Ей стыдно, бесконечно стыдно за то, что её эмоциональный фон отражается на качестве её работы. Она не может ему отказать и снова берёт в руки инструмент.       Наивно верит, что получится отделаться с первой попытки. Пальцы соскальзывают, из струн выбивается непростительно шальная нотка. Она смотрит в глаза Фредди и находит в них терпеливое недовольство. Во второй раз она срывается в самом начале и сразу просит разрешения попробовать заново. Наконец после третьей неудавшейся попытки в ней закипает злость. Фред пытается отправить её домой, но Чика выпрашивает ещё один шанс. Вздыхает, настраивается и отыгрывает идеально. Она это сделала. Бояться нечего, так ведь?       Закрывать гримёрки остаётся солист. Когда Чика выходит, на улице уже темно. До дома ей идти не больше квартала. А то бы ещё вызвался провожать. Она бьёт себя по лбу. «Не дождался». Засовывает кулаки поглубже в карманы бомбера – зябко. Но каким же оказывается её удивление, когда на дороге она замечает знакомый силуэт с огоньком зажжённой сигареты и тёмной скособоченной громадой байка позади.       ― Прости, забыла о времени! ― кричит она издалека. ― Фред задержал меня с гитарой.       Монти ждёт, пока она приблизится. Тушит сигарету.       ― Заметил, что ты фальшивила, да? ― невозмутимо усмехается он.       ― И ты туда же?! ― Чика притворно-наигранно изображает злость. На деле же ей и впрямь обидно, что все будто сговорились читать её, как открытую книгу.       ― Ну, такое с каждым случается, что вдруг – и сам не свой. Выкарабкаешься, не заметишь.       Она подходит к нему почти вплотную и отмечает, что видеть его в приглушённом свете фонарей настолько близко довольно непривычно. Он без очков, и она встречается с его внимательным взглядом. Красные глаза поблёскивают в темноте. Зрительный контакт длится долго, до дискомфорта. Чике почему-то хочется уйти, как будто за эти бесконечные несколько секунд она получила уже достаточно эмоций.       — Не хочешь проехаться? — Он кивает на своего двухколёсного монстра.       — Куда? — Чика недоверчиво хмыкает и складывает руки на груди.       — Да куда захочешь. — Губы Монтгомери растягиваются в самодовольной улыбке.       — Уже поздно, холодно. — Она нервно озирается по сторонам. — Не лучшее время для таких поездок. Я думала, мы прогуляемся недолго и всё обсудим.       — Я живу далеко отсюда. А, как ты и сказала, уже поздно и холодно, — бесстыдно иронизирует Монти.       — Тогда мы могли бы, если ты не против, перенести встречу на другой день.       — Ну уж нет. Я прождал тебя весь вечер и во второй раз уже вряд ли пойду на такое. — Он говорит твёрдо, но без злобы. Однако Чике всё равно становится немного не по себе. — Всё-таки в твоей задержке нет моей вины.       «Да что ты гонишь», — мысленно возмущается гитаристка, которой какими-то минутами ранее пришлось в поте лица унижаться перед лидером, заметившим вильнувшие нотки в её исполнении. И всё из-за каких-то чёртовых мыслей об этом агрессивном болване.       — Окей. Тогда что ты предлагаешь?       Чика чувствует, что что-то не так. Но за эту жалкую секунду перед тем, как всё происходит, она не успевает даже задуматься. Просто смотрит в его спокойные и сосредоточенные глаза. А потом всё происходит слишком быстро.       — Может, ко мне? — говорит Монти.       — Ай, чтоб тебя, поехали.