я без тебя сирота

Привет, мой любимый апрель Ты еще пахнешь солнцем и светом? Или все также ― глиной и сажей? Помню, ты пах небом и облаками, чем-то сладким и пряным. Помню, будто вчера. Будто ты еще здесь, будто близко и рядом. Будто я могу протянуть руку и дотронуться твоих лучей-волос, коснуться света-кожи и в облаках-руках уснуть. Помнишь, в девяноста восьмом, когда нам обоим было по восемь? Ты тогда уже знал обо всем, а я, пока сидел на холодных бетонных ступеньках и размазывал рукавом по лицу слезы, ничего вообще не знал. Мой теплый апрель, помнишь, как ты сел со мной рядом? Помнишь, не испугался ступенек из холодного бетона, смоченного дождем и моими слезами? Ты сел рядом, и от тебя пахло солнцем, светом, глиной, сажей, небом, облаками, пряным, сладким… Точно, это был апрель девяноста восьмого. Нам было по восемь. Ты сел рядом со мной на ступеньки из холодного бетона, смоченные дождем и моими слезами. И спросил: ― Тебя недавно привезли? Что с твоими родителями? А я, размазывая слезы рукавом по лицу, тебе ответил: ― Бросили. Я ― сирота. У меня никого больше нет. Дождь полил сильнее, и ты меня обнял. От тебя пахло светом и солнцем. Теплым апрелем. Домом. У тебя были темные вихри волос и ссадины на локтях и голых коленках. Ты давно уже знал, каково это ― быть сиротой. А я только-только понял. И плакал. И размазывал по лицу соленые слезы, сдирая кожу пуговицами на рукавах полосатой водолазки. А ты мне в глаза посмотрел, и я твои ― цвета жженой карамели ― навсегда запомнил. Ты посмотрел и сказал: ― Меня зовут Тэхен. Ты не сирота. Я буду твоей семьей. Мой ласковый апрель. Ты стал для меня всем-всем. Солнцем, светом, глиной, сажей, небом, облаками, пряным, сладким. Пресным, кисло-горьким, землей, воздухом, водой, космосом, Вселенной. Семьей. Мой любимый апрель. Мое все. Ты помнишь? Я ― да. До секунды. Так и случилось с тех пор, что я без тебя ― сирота. Помнишь, потом в сентябре две тысячи четвертого тебя побили старшие? Ты всего-то хотел забрать свое, которое они пытались истрепать, достать, унизить, оскорбить. Ты всего-то хотел забрать меня, которого они пытались истрепать, достать, унизить, оскорбить. Вообще-то, не впервые. Просто я тебе не говорил. Ты бы с цепи сорвался, прямо как в сентябре две тысячи четвертого. Махал кулаками, кричал, а в итоге сам остался с разбитым лицом, порванной формой и ссадинами на руке. Помнишь, после этого я сидел с тобой в медпункте? Ты насупился тогда, отвернулся и сверлил глазами стену. От тебя пахло кровью, болью и потом. От меня ― только тобой. Тебе не нравилось быть слабым. Мне не приходилось быть сильным. И я прижался лбом к твоему плечу. А мне всего четырнадцать, и все, что я знаю ― это ты и твои руки, пахнущие солнцем и светом, и глаза твои цвета жженой карамели. И что ты ― мой ласковый апрель. И я прижимался к тебе, как к самому дорогому, что у меня в жизни было. Прижимался и шептал, что: ― Все хорошо, они мне ничего почти не сделали. Ты, дурак, полез зачем? А в ответ мне упрямо: ― Чтобы тебя не трогали. ― Так ведь они тебя побили. ― Пусть лучше меня. Ты, мой теплый апрель, боли не заслужил. Ссадин не заслужил. Ран вот этих и царапин не заслужил. А я тебя, скажи, чем заслужил? Я тогда не понимал. Сейчас не понимаю. И в две тысячи шестом, когда я забирался в твою кровать посреди ночи, обнимал тебя руками и ногами, я не понимал тоже. Чем. Я. Тебя. Заслужил? Расскажешь? Когда-нибудь? Нам было уже по шестнадцать. И я единственное знал: ты ― моя семья. Мое все. Мой любимый апрель, пахнущий солнцем и небом. Но главное не это и даже не то, что без тебя я ― ничто. В шестнадцать лет я точно уверовал, осознал, понял. Я принял. Я сдался. Я… Я люблю тебя. Та самая истина, из-за которой я схожу с ума. Из-за которой я начал сходить с ума еще, наверное, в две тысячи третьем, когда посмотрел на тебя по-другому. Когда на твои темные вихри волос падало солнце, и ты улыбался. А в две тысячи шестом, в шестнадцать, я забирался к тебе в кровать, обнимал руками и ногами, и… Помнишь, что дальше? Я тебя, мой апрель, целовал. Твои волосы, спину, руки, плечи, подбородок, щеки, губы, нос, глаза, брови, скулы. Считал твои родинки, шрамы, ссадины, царапины, не сошедшие синяки. Я как будто из тебя состоял. Весь. До последней частицы. И когда ты в ответ меня обнимал или когда ты в ответ меня целовал… Или нет. Подожди. Когда ты сам, не в ответ, меня целовал и когда ты сам, не в ответ, меня обнимал, я умирал, Тэхен, умирал, а потом рождался заново. В твоих руках, которые пахли солнцем и светом, глиной, сажей, землей, воздухом, чем-то сладким и чем-то пряным, морем, песком и облаками. Господи. Я тебя так… Так сильно. Ты мне тогда же признался: ― Я тебя люблю, Чонгук. Не по-семейному. По-настоящему. И сердце у меня болит из-за тебя. Безумно. Ты прижал ладони к груди, а я их целовал. Один за другим целовал твои пальцы. И шептал: ― И я люблю тебя. И по-семейному, и по-настоящему. Ты ― мое, все мое. Я сходил с ума. Натурально. Когда я говорил тебе об этом, ты смеялся. А я не шутил. Я никогда не шутил. ― Правда, с ума сошел? ― Правда. Абсолютная. А ты все равно недоверчиво: ― Прямо совсем? ― Прямо совсем. И снова смеялся. А я тебя целовал. Обнимал. Забирался к тебе в кровать каждую ночь и засыпал, утыкаясь макушкой тебе в подбородок. И ты меня обнимал. И грел. Руками, что пахли солнцем и светом. И гладил мою кожу огрубевшими пальцами. Смех у тебя невероятный кстати. Весенний. Ласковый. Чистый. И морщинки вокруг глаз. И улыбка. Я так люблю твою улыбку. Я хочу быть ее причиной. Я хочу, чтобы ты всегда мне улыбался. Ярко, солнечно. Счастливо. А дальше в две тысячи восьмом, ты помнишь? Сиди ты сейчас передо мной, покраснел бы. У нас это было впервые. В восемнадцать. Друг с другом. В кладовке. Боже. Серьезно. Мы решили отдаться друг другу в пыльной кладовке. И знаешь, что? Я никогда, запоминай по буквам: н и к о г д а об этом не пожалею. Потому что это был ты. Повсюду. В каждой клеточке моего разгоряченного тела. В каждом звуке, что слетал с моих губ в ту ночь. В самой моей сути, Тэхен. Мой сладкий апрель. Моя весна. Мое все. Ты же помнишь, это тоже было в апреле. Через день после твоего восемнадцатилетия. Я шептал: ― Ты ― мое. Ты несдержанно в меня толкался и кусался. И рычал: ― Твое. Я скулил и плакал. Так жалко. Мне было больно, и я не прятался. С тобой я был настоящим, помнишь? Всегда. Абсолютно. Ты языком собирал с моего лица слезы. Целовал. Зализывал раны. И просил: ― Потерпи. Немного потерпи. Я люблю тебя. Скоро пройдет. Я тебе верил. Терпел. Любил. Скулил. Стонал. Рычал. Кусался. Целовал. Затихал. Плакал. Стонал. Любил. Любил. И все еще. И навсегда. ― Я ― твое? Это я спрашивал. Уже после. Когда ты гладил меня по волосам своим огрубевшими пальцами и целовал мои ладони. Это было уже после. Мне еще было больно, а ты успокаивал. ― Мое. ― Навсегда? ― Дольше, чем навсегда. Помнишь, я удивился? Поднял на тебя глаза и улыбнулся. Ты тогда тоже улыбался. Какая красивая у тебя улыбка, черт. ― Насколько дольше? Ты рассмеялся. Погладил по щеке. Коснулся губами. А потом на ухо, разгоняя мурашки: ― На целую бесконечность дольше. Я уточнил: ― Бесконечность ― это сколько? Ты нахмурился. У тебя морщинка залегла между бровей. Тебе не нравилось. Ты думал, я в тебе сомневаюсь. Господи. Мой солнечный апрель. Я в тебе… Нет. Запоминай по буквам. Я в тебе н и к о г д а не сомневался. Ни в девяностом, ни в две тысячи четвертом, ни в две тысячи шестом, ни в две тысячи восьмом. И потом тоже. Н и к о г д а. Ты мне не ответил. Целовал напористо, жадно, кусал губы до крови, цеплялся зубами за кожу, руками ― за волосы. Ты мне не ответил? Почему? Тогда мне стоило бы знать, что бесконечность ― это немного меньше, чем навсегда. Бесконечность равняется четырнадцати следующим годам. В две тысячи десятом мы уже жили вместе, помнишь? Когда мы вышли из приюта, нам дали комнаты. А мы их продали. И купили одну крошечную квартирку где-то на окраине, в районе, где толпами шастали хулиганы и лаяли по ночам дворовые собаки. Помнишь, она была старая, с облупившейся на стенах штукатуркой и лампочкой на кухне, что все время перегорала? Как мы там жили? Ты помнишь? Нам было… хорошо. У нас ничего не было. И одновременно было все. Ночью мы долго не могли уснуть на скрипящей кровати. По утрам мы долго не могли проснуться. Ты же меня из своих медвежьих объятий не выпускал. Все ворчал и сопел мне в шею, целовал, облизывал кожу и хрипло смеялся. Я помню так, будто было вчера. Если я закрою сейчас глаза и представлю, я за секунду поверю, что это правда. А, открыв глаза, порежусь об острые края реальности. В которой ты меня не целуешь и не говоришь сонно: ― Полежи еще пять минут. Пожалуйста. Ты теплый. А я не отвечаю тебе: ― Я должен идти, Тэхен. Это мой первый день. И ты потом не провожаешь меня на работу, которая не такая уж и хорошая, но это деньги, в которых мы нуждались. Мы тогда работали с утра до ночи. Следующие четыре года, словно в аду. Просыпались в пять утра. Домой приходили ночью. Быстро ужинали лапшой и ложились спать. Едва находили силы друг на друга. Отдавали последнее. Но я бы тебе и так все отдал, поверишь? Все-все. Ты же мое все-все. А я без тебя ― пыль под ногами. Кстати. Помнишь, в две тысячи двенадцатом? Я половину зимы проходил в кроссовках с прохудившейся подошвой, а потом слег с температурой. И отключили отопление за неуплату. У нас же… правда, у нас ничего не было. Только мы. И вот я лежал, кашлял, весь потел, и мне было плохо-плохо, а ты… После работы, уставший, измотанный. Ты варил мне куриный бульон, заставлял его есть и говорил: ― Если не будешь есть ― не поправишься. А я мотал головой. Упрямый. Но ты не сдавался: ― Чонгук, ешь. Ради меня? Ты всегда знал, как заставить меня сделать что-то. Ради тебя, мой любимый апрель, я бы горы свернул. Потом ты заворачивал меня в единственное одеяло и плед, которые у нас были. Тонкие, особо не греющие. А я брыкался опять, потому что ты бы замерз. Разве я мог допустить? ― Мне тепло. Мне рядом с тобой всегда тепло. Это ты заверял, убирая прилипшие волосы с моего лба. Потом мерил губами температуру. Потом целовал. Гладил по волосам. Опять целовал. А у тебя губы сухие, обветренные и грубые, чувствовались, как весна и солнечные лучи. И что-то пряное. Потому что ты обедал острой лапшой. На следующее утро ты ушел рано. А вернулся поздно. А я, помнишь, все-все лекарства выпил и даже поесть себя заставил. Как ты говорил. Я же послушный, я же… Ради тебя, помнишь? А ты мне новые кроссовки принес. Черт, на последние деньги. На те, которые ты откладывал, чтобы купить себе куртку, потому что твоя совсем износилась. Ты купил мне кроссовки. И лекарства. И кучу сладостей. Сумасшедший. ― Сумасшедший. А куртка? У меня едва получалось нормально говорить, я хрипел и кашлял, и смотрел на тебя, как на восьмое чудо света, которое принадлежало только мне. Словно я ― единственный, кто действительно достоин. Касаться тебя. Дышать рядом с тобой. Быть с тобой. Быть твоим. Понимаешь, насколько сильно я люблю тебя? Нет. Понимаешь, насколько много ты для меня делал? Все. Я знаю, ты отдал бы последнее мне. ― Скоро весна. Ты улыбался. Дурной. Лег тогда рядом со мной и с рук кормил конфетами, помогал мне их запивать чаем с малиной и медом. ― Не надо было. Я же тоже упрямый, помнишь? ― Просто прими и ни о чем не думай, ладно? Я люблю тебя. Я сделаю все, чтобы ты никогда ни в чем не нуждался. Ты не понимал. Ты и так уже сделал. Так много. Ты подарил себя, Тэхен. И я ни в чем больше не нуждался. Я бы ходил босиком по снегу, если бы знал, что дома меня ждешь ты. Мой теплый апрель. Ты бы согрел. Ты и тогда грел. Обнимал кокон из одеяла, убирал налипшие на лоб волосы и сухими губами рисовал узоры на моем горячем влажном лице. Я бы расплакался, Тэхен, честно. От счастья. И дело не в новых кроссовках и не в том, что ты отдал за них последние деньги, чтобы я не мерз и больше не слег с простудой. И вовсе не в том, что ты лечил меня и выхаживал, словно я не мог позаботиться о себе сам. Я мог. Но тебе было приятно заботиться обо мне. Я же ― все-все твое, да? Я так счастлив был, боже. Просто потому, что у меня был ты. А потом в две тысячи четырнадцатом ты чудом получил хорошую работу. Правда, чудом, у нас ведь не было ни времени, ни возможности получить хоть какое-то образование. А у тебя все равно получилось. Я всегда знал, что ты достоин лучшего. Ты и меня туда перетянул, и все завертелось. К две тысячи пятнадцатому мы продали старенькую квартиру на окраине и, накопив, купили квартиру получше. Маленькую, но уютную. Нашу. Там кровать скрипела только, если мы слишком расходились. Штукатурка с потолка не сыпалась. И по утрам не надо было долго настраивать кран в ванной, чтобы из него, наконец, потекла нормальная вода, а не ржавчина. Нам тогда было уже по двадцать четыре. Совсем взрослые. Не по годам. А в душе все еще юные, помнишь? Все еще до одури влюбленные. Даже не так. Это же не влюбленность уже была. Любовь. Всегда она. Романтики в нас никогда не было. Вместо цветов ты таскал мне полезные книги или теплые свитера, чтобы не мерз. Я, вместо сюрпризов, помогал тебе с работой и насущными проблемами. Мы все делали вместе. Абсолютно. В две тысячи шестнадцатом, на мой двадцать шестой день рождения, ты отвез меня к морю. Я плакал. Помнишь? Ты же знал, это моя мечта. Увидеть море. Оно шумело, волновалось, а я плакал. И ты обнимал меня со спины. И целовал в шею. Я прошептал: ― Спасибо. А ты снова напомнил: ― Тебе не за что говорить мне спасибо. А я не согласен, Тэхен. Всегда есть. А вечером улыбался. Жизнь подарила мне лучший подарок, ты знаешь. В восемь лет забрала у меня родителей. В те же восемь подарила тебя. К двадцати шести годам из моей памяти стерлись все лица, которые я знал до восьми. И после, которые я знал в приюте. К двадцати шести, Тэхен, я знал только тебя. Твое лицо. Твое имя. Твои руки. Твои губы. Твой голос. И вслепую я бы нашел тебя среди миллиардов людей. Поверишь? Ведь ты, Тэхен, мой теплый апрель моя семья мое все. Я так часто об этом пишу. Чтобы ты помнил. И не смел забывать. В две тысячи восемнадцатом мы уже двадцать лет были вместе. Уже двадцать лет как одно целое. Это так много. И так чертовски мало. Был апрель. Было солнечно. От тебя, как и двадцать лет назад, пахло солнцем и светом, облаками, небом, сажей, землей, глиной, песком, воздухом, ветром, чем-то пряным и сладким. А еще пресным, кисло-горьким, дождем и озоном, Вселенной, звездами и планетами. Ты, как и двадцать лет до, все еще был моим самым родным человеком. Моим единственным человеком. Моим. Как и двадцать лет до, моим любимым апрелем. Снова шел дождь. Мы стояли на крыльце какого-то магазина. Ты прижимался ко мне, обнимая. Я целовал твою щеку. И сказал тебе на ухо: ― Двадцать лет нашей бесконечности. Помнишь, Тэхен? На бесконечность дольше. Ты мне ответил: ― Знаешь, сколько еще осталось? Я не знал. Ты не знал тоже, но сказал: ― Еще на одну бесконечность больше. Я рассмеялся. Была уже ночь. Глубокая. В нас было две бутылки шампанского. На нас ― тонкие пальто и проливной дождь. Я убирал намокшие кудрявые вихри с твоего лба и целовал. Ты закрывал глаза и будто бы таял. Я теперь знаю, сколько тогда оставалось от нашей бесконечности. Тогда не знал и, наверное, хорошо. Тогда я тебя целовал. А ты забирался руками под мое пальто. Оставлял свои следы. Будто на своей территории, ты хозяйничал. Оно так и было. Все, что мне принадлежит ― мое тело, сердце, душа, слова, мысли ― все твое. Делай, что хочешь. Только всегда… Нет, давай опять по буквам, ладно? В с е г д а будь со мной. Я попросил: ― Обещай. Быть со мной. Всегда. И ты ответил: ― Я обещаю. Прижался лбом к моему, а я ловил капли дождя, стекающие с твоих губ. Нам было по двадцать восемь. Двадцать лет от нашей бесконечности. Двадцать лет, мой теплый апрель. Следующие четыре года, как один миг. Но я знаю, что ты все-все помнишь. И я ничего не забыл. Моя голова ― это ты. В каждой мысли, взгляде, букве, слове ― ты. Веришь или нет, но во мне тебя больше, чем меня самого. Ты же ― все-все. И все мое. Не устану повторять. Никогда. Ты же уже запомнил по буквам? Следующие четыре года, как один миг. Счастливый. И короткий. У нашей бесконечности не было срока годности. Мы же так задумали. Мы с тобой много разговаривали. О всяком. О прошлом и будущем. О настоящем тоже. В каждом из наших разговоров были мы. Не ты и я. А именно мы. Потому что есть только мы и ничего больше. За эти четыре года я только сильнее тебя любил. Когда ты отравился, и тебя тошнило всю ночь, помнишь? В этом ни грамма романтики, и я о ней никогда не думал, на самом деле. Тогда, придерживая твои волосы, умывая твое лицо прохладной водой и помогая тебе чистить зубы, я думал лишь о том, как уложить тебя спать, перед этим заставив выпить лекарства. Ты же о себе совсем не заботился. Много работал, мало отдыхал. Иногда плохо питался, порой забывал поесть. Ты хотел дать мне все, и я не знал, как доказать тебе, что мне не нужно пресловутое все. Оно у меня уже есть. Ты. А потом, когда ты слег с переутомлением, помнишь? Я заставлял тебя спать. Силой укладывал и не выпускал из кровати. А ты все рвался работать, потому что: ― Чонгук, я же обещал отпуск. Мы в него поедем. ― Какой отпуск? Сейчас ты спишь, а потом мы поговорим. Мы ни в чем не нуждались уже, а ты все рвался работать. Нам же всего хватало, да? У нас же… У нас же все хорошо было? Из-за этого мы ругались. Несколько раз. Но мирились быстро и страстно. Иногда все еще неловко смотреть в глаза соседям. Но какая разница? В нашей жизни было место плохому. Мы никогда не жили, словно в сказке. У нас не красивая история любви. Мы ― сироты, если по отдельности. Выходцы приюта. Дети жестокости и одиночества. Но мы друг друга от темноты спасли. Ты же помнишь апрель девяноста восьмого? Когда ты сказал: ― Я стану твоей семьей. Я тогда решил: я без тебя ― сирота. И все. Обратно дороги не было. Только вперед. И мы все равно были счастливы. По-своему. На двоих. Ты, мой ласковый апрель, сумел сделать меня самым счастливым. И стать моим всем. На целую бесконечность. Длиной в двадцать четыре года. Я почти закончил. Напомню тебе еще одну вещь. Ты ведь не против? Помнишь, снова апрель. Две тысячи двадцать второй. Шум поездов, гул голосов. Перрон, рельсы. Асфальт, смоченный дождем и моим слезами, которые я научился прятать. Ты поникший. Я потерянный. На губах вкус расставания. Соленый. Горький. Разъедающий. Мой любимый апрель. Помнишь, что ты сказал? Ты обещал вернуться. ― Я обещаю вернуться. А потом попросил тебе писать. Звонить. Помнить. ― Пиши мне, Чонгук. Звони, ладно? Помни всегда обо мне. Асфальт, смоченный дождем и моими слезами. Поезд, перрон, гул голосов. ― Я люблю тебя. Я дышал. Задыхался. От тебя пахло солнцем и светом, небом, облаками, звездами, чем-то пряным и сладким. Кислым и горьким. Вселенной, планетами, космосом. Но ярче всего ― расставанием. И это мне навсегда противно. Я к чему это все написал. Мой любимый апрель. Я хочу, чтобы ты всегда помнил. Чтобы знал. По буквам запоминай. Я без тебя с и р о т а.

Чон Чонгук.

Сентябрь, 2022 г.