Я ничего не могу с собою сделать

      Майлз завел серебряную тойоту на стоянку придорожного мотеля, заглушил двигатель и пинком открыл дверь. Угнанную машину было не жалко, а нервы и гнев куда-то скинуть хотелось.  — Вылезай, — обернулся он на Хоупа, вольготно раскинувшегося с украденными из крохотного книжного магазина в небольшом городке, который они проехали два часа назад, комиксами на заднем сидении (обложка была кое-где забрызгана кровью). Тот поднял от страниц привычный полубезумный взгляд, сейчас, после двух разнесенных ими в поисках основного архива запасных баз Меркофф, слегка прояснившийся, почти спокойный. — и кивнул, захлопывая книжицу.       Майлз не стал дожидаться спутника и, закинув звякнувший содержимым потертый рюкзак на плечо, зашагал в сторону основного здания мотеля. где рассчитывал найти ресепшен. Хоуп последовал за ним, захлопнув за собой дверцу машины.       До комнаты они добрались через десять минут — она обошлась им в сорок пять долларов, вместе с ненужным завтраком. Им обоим и спать-то было не нужно, но Апшер упрямо до сих пор притворялся человеком. А Билли рад был возможности поваляться не на полу или на улице, а в нормальной кровати.       Свет включать не стали. Первый хост сразу же, едва разувшись, забрался в одну из кроватей, той, что была ближе к выходу, угнездился, блаженно выдохнул:  — Лучше этого ощущения было только то, когда мы убили последнего психа в Маунт-Мэссив.       Бывший журналист зло громыхнул рюкзаком об пол, едва не разбив то, что было внутри. Прислонился к стене — на удивление, молча, обычно он много говорил. Медленно, боком, упал на пол, потянулся ладонью к груди, надрывно кашляя кровью, и Хоуп понятливо хмыкнул.  — До сих пор не можешь заживить?       Второй хост кивнул рвано, пытаясь сесть у стены.       Майлзу почему-то не давалась регенерация — нет, смертельные и крупные повреждения он заращивал так же быстро, как первый хост, но вот то, что могло зажить у человека, заживало, как у человека. Или, как отрезанные Траггером пальцы и пять пулевых в груди, не регенерировало вовсе.       Хоуп считал, что это из-за бесполезного и глупого цепляния его собрата по бессмертию за человечность. Майлз только усмехался.       Остановив кашель, Апшер достал из рюкзака литровую стеклянную темную бутылку, зубами вскрыл крышку, выплюнул железку в сторону и принялся пить — прямо из горла.  — Думаешь, поможет? — с долей издевки спросил Хоуп. снова разворачивая сингл.  — Не знаю. Проверим. У меня пять литров этого дерьма. Если из-за этого ебаного бессмертия я не смогу даже напиться… — второй хост хмыкнул, выразительно проводя рукой поперек горла. С решимостью самоубиться или пожертвовать собой в любой непонятной ситуации у него проблем не было, могло даже показаться, что ему это нравилось.       Ночь шла своим чередом. И до какого-то мгновения все было относительно нормально — даже Апшеру, кажется, все же удалось на половине третьей бутылки забыться, полузаснув с опустившейся на плечо головой.       А потом Билли подтянул к груди ноги и рассмеялся. Едва не забытым безумным смехом. Майлз вскинулся, пьяно покачиваясь и запинаясь об собственные конечности, встал на ноги.       Когда они только покинули Маунт-Мэссив, решив, что готовы к карательному походу, Хоупа часто косило в сторону совершенно ебанутого садомазохизма. По боли — причиняемой ему или другим, — его натурально ломало. В Маунт-Мэссив это было его обычным состоянием, но после отъезда и первой базы стало проще — злость и безумие сосредоточились на работниках Меркофф. Потом такие приступы случались только в ответ на агрессию. Майлз, конечно, «дотирал» за спутником кровавые следы и пытался успокаивать, но давалось плохо.       Однако чтобы вот так, просто так, посреди ночи?  — Х-хоуп? — тихо спросил второй хост, подходя ближе. — Чт-то случ-чилось?  — Я ничего не могу с собою сделать… — прошептал Уильям, поднимая застланный безумием взгляд на спутника и улыбаясь так, что Апшер сглотнул. Ему стало страшно — а ведь он едва не позабыл это чувство после отъезда из больницы. — Я ничего не могу с собою сделать…       Рука его медленно поднялась над сосборившимся одеялом — и змеей метнулась к горлу склонившегося над ним напарника по мести. Тот не успел отреагировать, и захрипел, пытаясь вдохнуть и вцепившись в чужое запястье обеими искалеченными ладонями.       Хоуп приподнялся, продолжая задумчиво и безумно усмехаться, и рывком отбросил его от себя. Шатен врезался в стену номера, между окном и дверью, спиной, пытаясь удержать равновесие.  — Билли, — прохрипел Майлз, как только смог отдышаться, и оперся локтем о стену. Рука его поползла к нити штор — нужно было закрыть их.       Над кроватью Хоупа из темноты соткался силуэт Волрайдера. Апшер рывком опустил римские шторы, отрезая номер от внешнего мира. Как ему ни было страшно, безопасность была превыше всего — иначе Меркофф достанут их раньше, чем они закончат свое дело. Даже если его прямо сейчас расплескает по стенам, и всю оставшуюся ночь придется из мелких ошметков собирать свое тело обратно, первым делом — отгородиться от мира.  — Билли, — почти все опьянение слетело в мгновение ока. — Что случилось.       Хоуп словно его не слышал, глядя на черный силуэт Волрайдера. Майлз потянулся к нему же, но натолкнулся на стену — первый хост был все еще гораздо сильнее, и его связь с Роем была более устойчивой. Не почувствовать себя вновь бессильным и беспомощным, как почти полгода назад. было невозможно.       Волрайдер был внезапен и мгновенен — черная тень метнулась к одному из своих хозяев, и тот хрипло, болезненно вскрикнув, мгновенно закусил губу — несмотря на то, что изнутри его вновь едва не разрывало болью, шуметь тоже не стоило. Если хоть что-то привлечет внимание администрации, там вызовут полицию… и выбираться придется с боем.  — Я ничего не могу с собою сделать, — развел руками Хоуп, склоняя голову к плечу.       Майлза протащило спиной по стене и двери — рубашка, снятая с прошлого водителя предыдущей машины, треснула. зацепившись за выступающие в косяке гвозди, и на дереве остались несколько кровавых полос от полученных в недавней драке на автозаправке едва заживших ножевых ран. В груди вспыхнуло пять обжигающих болью огней — и столько же кровавых пятен расплылось по ткани там, где были входные отверстия огнестрельных давних ран.       И Апшера словно пронзило идеей. Безумной. но… Если Хоупа снова переклинило на садомазохизме, дать ему и боль, и возможность ее причинить, было выходом.       А жертвовать собой было не впервой.  — Билли, — прохрипел второй хост, едва преодолевая попытку Волрайдера снова проехаться его телом по стене, и нащупал в кармане армейский складной нож. — Хоуп, блять, убери Роя и иди сюда сам!       Первый заинтересованно поднялся с кровати, складывая руки на груди. Боль в каждом миллиметре тела не исчезла, но Апшер теперь мог самостоятельно двигаться. Он медленно достал нож, сползая по стене и садясь на пол, со щелчком раскрыл — и протянул спутнику.  — Иди сюда и возьми его. — прохрипел он, глядя прямо в безумные черные глаза. — Тебе не обязателен Волрайдер, чтобы причинить кому-то боль. И чтобы ее получить.  — Врешь, — хмыкнул Хоуп, но сделал шаг вперед. — Не можешь же ты…       Глаза его расширились, а улыбка стала хищной.  — А ведь можешь. Ты подставлялся уже трижды, чтобы меня не тронули, один раз умер, на первой базе. А по твоим словам, боли ты боишься до сих пор…  — Ты подсоединишься к моим ощущениям, я помню, ты говорил, что умеешь это делать. — отчеканил Апшер. — И вырежешь у меня из груди те пять клятых пуль, которые убили меня в первый раз. Ясна задача?       Сердце сжимало страхом, и даже голос, который бывший репортер старался сделать твердым, вздрагивал. Дыхание перехватывало. Но этот безумный, глупый поступок казался единственным выходом. Не оставлять же на растерзание беспомощных людей в соседних номерах…       И не оставлять безумию собрата по бессмертию.       Хоуп решился, порывисто подошел и опустился рядом с бывшим репортером на корточки. Взгляд его стал сосредоточенным, глаза посветлели — черной дымкой наниты рассеялись в воздухе вокруг хостов. Майлз коротко выдохнул — боль исчезла, появилось чувство раздвоенности в голове, словно он пытался посмотреть глазами внутрь своего разума — и, вложив в ладонь Уильяма рукоять ножа, сжал его пальцы своими, оставив кровавый отпечаток на бледной, годами не видевшей солнца коже. Задрав разорванную на спине рубашку, второй хост зажал ткань в зубах.       Острие ножа воткнулось в кровоточащую звезду раны.  — Режь. Я не смогу нажать сильнее, ты — сможешь. — голос Апшера звучал неясно из-за сжатых зубов.       Хоуп ухмыльнулся, с силой нажимая на железную рукоять складного ножа. Нож медленно, преодолевая сопротивление плоти, вошел до четверти лезвия, но со скрипом застрял между ребрами. Майлз запрокинул голову, жмурясь и сильнее стискивая зубы, пальцы его свободной ладони заскоблили по полу, но болезненный вскрик он сдержал, содрогнувшись всем телом. В горле булькнула кровь.  — Доставать пулю, когда расширишь рану, придется пальцами, — в полусознательном состоянии произнес он, сглатывая. — Постарайся меня не убить.  — Уж постараюсь, не бойся, Майли. — выдох над самым ухом застал врасплох. Нож медленно стал взрезать кожу и плоть, расширяя пулевое отверстие. Хоуп как будто знал, что нужно сделать. — Как думаешь, как глубоко они в тебе засели?  — Почти… почти легкие, — прохрипел Апшер, стараясь не думать ни о чем и не погружаться в боль. — Так что следи за тем, чтобы я не захлебнулся пеной, скорее всего, я уже не смогу…  — Ой, да знаю я. Я же чувствую то же, что ты, — усмехнулся первый хост — эту усмешку было слышно в шепоте, таком пугающе близком. — Если что-то пойдет не так, буду знать… но не факт, что остановлюсь.       Нож медленно, взрезая омертвевшую на краях звездчатой раны плоть, вонзился в нее второй раз, оставляя крест накрест второй глубокий разрез. Кончик лезвия царапнул по застрявшей в глубине тела второго хоста пуле, загоняя ее еще дальше на пару миллиметров. В и без того словно объятой огнем груди Апшера расцвел еще один приносящий боль, горячий цветок пламени. Он закашлялся, выпустив из зубов рубашку, рука его, лежащая на ладони Хоупа, сжалась еще сильнее и дрогнула. На искусанных и обветренных губах показалась темно-бордовая, в темноте кажущаяся черной, кровь. Струйка медленно поползла по подбородку, стекла на шею, повторяя синюю пульсирующую вену и пачкая рубашку.       «Надо было вовсе ее снять, все равно бесполезная тряпка теперь…» — отстраненно подумал Майлз, медленно поднимая дрожащую правую руку с пола, и, опираясь о стену локтем, осторожно сполз по ней, почти ложась на пол. Так было чуть менее больно… Да и орудовать ножом так было удобнее.       Он думал о боли, о ноже, о том, что это все он допускает ради чужого спасения — Волрайдер и полгода мнимой свободы в разрушенной, полной трупов и психов лечебнице сделали их слишком близкими друг другу не-людьми, чтобы Апшер мог так просто плюнуть на состояние Хоупа, — и думал так упорно, что не заметил сначала чужого прикосновения к шее. Только услышав произнесенные полубезумным насмешливым шепотом слова, понял, что происходит.  — Я… я так давно не пробовал на вкус твоей крови. С нашего последнего… столкновения интересов. Даже забыл, что она отличается от человеческой. — Первый хост еще раз медленно провел шершавым языком по шее второго, слизывая подсыхающую багровую жидкость, довольно коротко рассмеялся, рывком вынимая нож из его груди. — Вкуснее.  — Не исп-пытывай мое т-терп… — заикаясь, попытался прошипеть Майлз, но ему даже договорить не дали — пальцы Хоупа, «искрящиеся» нанитами, медленно раскрыли разрезанную рану, проникая внутрь пулевого канала.       Майлз думал, что ему и до этого было больно. Но нет, по-настоящему БОЛЬНО стало только в это мгновение — когда криво обкусанные ногти, царапая мешающие ребра и раздвигая плоть и обрывая легкие, пытались зацепиться за металлический корпус пули. Возможно, более чем возможно, что Билли, шипящий над ухом от боли и восторга, издевался, слишком медленно и слишком глубоко вталкивая пальцы… Апшер честно держался до последнего, но сам не заметил, в какой момент огненный цветок боли, доросший до горла, выплеснулся наружу кашлем, смешанным с розовой пеной, кровью и громким хриплым стоном.       Больно было настолько, что он едва не потерял сознание и не заметил ни внезапно появившуюся тяжесть на бедрах — видимо, Хоуп решил устроиться поудобнее, лишенный любых моральных ограничений (ну кто садится на колени к тому, кого медленно пытает болью, взрезая грудь?). Не заметил и того, как Билли зачем-то тщательно, не спеша облизнул его испачканные кровью и пеной обкусанные на ветру губы, с наслаждением урча.  — Знаешь, когда-нибудь я тебя просто сожру. Живым.  — Ид-ди к черт-ту, — кое-как прошептал, пытаясь не дышать — с каждым выдохом пробивало на кашель, а пена на губах появлялась снова, — бывший репортер, уже проклиная себя за безумную идею.       Хоуп хмыкнул и резко, подцепив, наконец, пулю, выдернул пальцы из чужой плоти. На его грязную футболку плеснуло кровью, толчками льющейся из развороченной раны.  — Минус одна, — прошипел, хрипло, полубезумно посмеиваясь, первый хост и облизнул окровавленные пальцы и кусок холодного металла в них.       Второй выдохнул, чувствуя, что один факел в груди медленно угасает, хоть по коже продолжает ползти горячая, пахнущая металлом и солью струйка крови. Кажется, заживить до конца эти раны мешали все это время именно пули, сдвигающиеся по раневым каналам с каждым повреждением, и теперь наниты медленно собирали по обрывкам легкие и плоть.  — Давай вторую, пока я не передумал, — рвано, резко прохрипел Апшер, вновь сжимая руку Хоупа в своей и приставляя опущенный было армейский нож к другой ране на груди. Рубашку снова пришлось задрать и зацепить зубами — она тут же окончательно пропиталась непрерывно льющейся из горла кровью.       «Придется где-то срочно брать новую… Вот дьявол» — успел еще подумать Майлз, прежде чем первый хост нажал на рукоять. Лезвие вспороло снова плоть, наткнулось на кости — вторая пуля прошла в остром углу между ребром и грудиной, и достать ее было сложнее. И больнее, гораздо больнее. Каким чудом бывший репортер не закричал, когда под острием начала крошиться кость — он не знал. Сумел рвущийся с окровавленных губ вопль сдержать, сцепив зубы на ткани, но все равно издал странный звук — стон, смешанный с задыхающимся бульканьем, в горле снова поднялась кровь. Неожиданным было и то, как на вспышку боли отрегировал Билли — склонился, усмехаясь широко, к взрезанной чужой груди, и громко, жарко выдохнул, почти мурлыча.  — Как… как ты можешь столько всего чувствовать… Кайф… — протянул он, еще сильнее нажимая на нож. Апшер почувствовал снова, как острие вгоняет еще глубже в поврежденное легкое пулю.  — Ты… просто… давно… привык… — прохрипел он, сглатывая торопливо кровь и понимая, что еще немного — и она просто польется через нос. Дышать становилось тяжело, в голове мутнело, а сознание норовило потемнеть и выключиться. Майлз скомандовал, сжимая чужую ладонь дрожащими пальцами. — Режь дальше.  — Точно. Ты же у меня… можно сказать, совсем неопытный, — ухмыльнулся, неожиданно касаясь губами вспоротой кожи собрата по бессмертию Хоуп, медленно собрал языком густую, застывающую на воздухе кровь… и неторопливо, с истинным наслаждением провернул нож в ране, расширя ее и углубляя. — Привыкай тоже.       На этот раз болезненный стон сорвался у обоих — только у Билли он был слишком очевидно сплетен с удовольствием, а у Апшера — со всхлипом. Слез на глазах не было, но они клокотали где-то там же, где булькала поднимающаяся из груди кровь. Боль разливалась по телу, заставляя сгибаться в попытке уйти от нее, но от каждого движения, от каждой неосторожной судорожной попытки отодвинуться, нож снова проворачивался на пару градусов. Кровь заливала уже почти все тело — часть лица, шею, ключицы, текла из ран на груди по животу, почти доставая до пояса потрепанных черных джинсов, съехавшем до чуть выступающих тазовых гребней.  — Тв-вою… м-мать… — еле пробормотал Майлз, сжимая свободную ладонь. На ней тоже была кровь — от попытки стереть ту с бока, где она стекла ниже всего. Получилось только сильнее размазать ее по коже.       Хоуп медленно, мучительно медленно вынул нож из развороченной раны, слизнул потек крови и приник молча к уродливому отверстию с алой бахромой по неровным краям, лишь едва слышно урча, словно дикий зверь, добравшийся до добычи. Второй хост сжал зубы еще крепче — в груди рос и расцветал второй огненный бутон, разливая по телу волны обжигающей боли, но позволить себе закричать было нельзя.  — Н…норм…мально… м… мож…жешь?.. — жалобно почти проскулил шепотом он, косясь из-под полуопущенных век на макушку спутника. Тот хмыкнул, протянул насмешливо:  — Привыкай, — и…       О господи.       Больно было, когда Билли подцеплям первую пулю. Больно и страшно было, когда во второй ране проворачивался нож. Сейчас же боль, от которой Апшера изогнуло так, что первая взрезанная «звезда» огнестрела снова закровоточила пульсирующе, а на стене остались кровавые пятна от вскрывшихся снова ран на спине, была не настолько сильной, но… странной. Одновременно мерзкой — на самом деле мерзкой, к горлу подкатил ком из горечи и крови, бывший репортер сглотнул его с трудом, — горячей и… успокаивающей.       Хоуп хмыкнул, не отрываясь. Шершавый, суженый по-змеиному язык медленно раздвигал разорванную плоть, проникая в глубину раны и почти доставая до застрявшей между треснувшей ислегка разломившейся костью и легким пули. Кровь, текущую из «звезды» по губам и подбородку, первый хост словно не замечал — гораздо больше получалось выпивать напрямую, часто, жадно сглатывая и вылизывая ее из рваного канала. Рана была опасной — близкой к сердечной артерии. Майлз скривился, чувствуя, как холодная дрожащая, как в наркотическом голоде, ладонь его собрата по бессмертию ползет по спине, не позволяя отстраниться.       Его собственная рука медленно поднялась, упираясь основанием кисти в ключицы Билли, пальцы легли на шею, не сжимаясь, лишь подрагивая, и жестко оттолкнули.  — Н-не… заиг-грывайся!..       Взгляды — полубезумный, насмешливый и исполненный боли, чуть злой — встретились, и Хоуп ухмыльнулся, ни на миллиметр не отстранившись, лишь впился ногтями в одну из ран на спине.  — Имею полное право.  — Них-хрена, — возмущенно прохрипел второй хост, пытаясь выпрямиться. Ему не позволили даже шевельнуться.  — Ты всего лишь второй пилот. Я — первый. Ты должен меня слушаться.       У Майлза глаза округлились от такой наглости, он в который раз проклял себя за сумасшедшую мазохистичную идею и, кашляя так, что капли крови даже с рубашки начали капать, язвительно прошипел, едва не позабыв про боль:  — Т-ты… все больш-ше… поход-дишь на Эдди… Н-не дум-мал… об эт-том?  — Скажи спасибо, что замуж не зову и подкорректировать не пытаюсь, — рассмеялся издевательски первый хост, убирая руку с спины второго и выпрямляясь. Взгляд его полыхал. — Ты сам это предложил. Теперь поздно передумывать.  — Я не…  — Господи, Апшер, заткнись.       Честно говоря, Майлз не хотел раззадоривать и без того слишком глубоко ушедшего в чужие ощущения и эмоции Хоупа, жаждавшего еще больше боли для них обоих. Просто — как и всегда, — не мог оставить последнее слово за кем-то другим, не мог не договорить и бросить мысль, не мог… Не мог вовремя замолчать. За что и поплатился, в этот раз — огненным взрывом в груди, настолько сильным, пронизывающим насквозь, что не заметил, как закричал. Но вместо надрывного крика получилось лишь жалкое, болезненное мычание.       Банально потому что одновременно с тем, как резко протолкнуть окровавленные, в высохших багровых разводах и с черной каймой под ногтями пальцы в развороченную и раздраженную языком рану, первый хост банальнейшим образом — ах, какое клише, — заткнул его резким, жестким, грубым и ошарашивающим не хуже боли прикосновением губ. Не поцелуем даже. Назвать это оральное изнасилование поцелуем было почти невозможно.       На этот раз Билли не мешкал, подцепил пулю ногтями быстро и вытянул мгновенно. Только Майлз все равно успел задохнуться от боли, едва не падая на бок, захлебнуться кровью и шипящим между губами пенистым воздухом. И захлебнуться чуждостью ощущений.  — Т-ты… Эт-то что в-вообще т-такое? — едва не закричал Апшер, когда Хоуп отстранился, и все же сполз боком на пол, дыша часто, обрывисто, едва не всхлипывая.       Первый хост поморщился и почти наивно, с каким-то удивлением уставился на свою добровольную «жертву».  — А что, я сделал что-то странное?       «Вдох-выдох, Майлз, вдох-выдох,» — подумал второй и вдруг усмехнулся криво.  — Да. Странное, да еще и совершенно неправильно. Впрочем, это неудивительно. — боль медленно стихала до терпимой, привычной, и голос у него стал увереннее, насмешливее и тверже.  — Почему? — Билли как-то по-птичьи наклонил голову к плечу, внимательно глядя в лицо медленно, осторожно поднимающемуся обратно в полусидячее положение спутнику. Тот хмыкнул и съязвил:  — Потому что из опыта у тебя одни фильмы и комиксы. И этого явно недостаточно.       Выпустив, почти сплюнув перетертый зубами край окровавленной рубашки, Апшер выдохнул, прикрывая лицо свободной ладонью.  — Подожди-ка со следующей пулей. — сквозь кашель произнес он и потянулся к рюкзаку. Подтянул за лямку, достал четвертую бутыль, вскрыл и медленно, слитно выпил секунд за тридцать почти половину. Оторвался, выдохнул, жмурясь. Снова закашлялся в забрызганный кровью рукав, крепко сжимая в другой руке ладонь Уильяма с ножом и не позволяя ей дернуться. Приложился к бутылке второй раз, медленно выхлебав оставшиеся пол литра.  — Так. Учти, Хоуп. Это безумие я повторю только один раз.       Окровавленные подрагивающие пальцы довольно крепко сжали подбородок заинтересованно прищурившегося первого хоста и притянули резко его лицо к лицу второго.       Сначала было три коротких, скупых и горьких от спирта касания — к уголкам обкусанных губ и в середине верхней. Только потом, размыкая их шире, покрытый бледными кровавыми разводами язык Майлза мягко прошелся по узкой щели чужого рта, полураскрытого в попытке успеть задать вопрос, который стал уже не нужен.       Алкоголь и кровь смешались в какое-то дикое сочетание, когда обветренные, шелушащиеся губы бывшего журналиста прижались тесно к губам его собрата по обретенному бессмертию.       Поцелуй вышел рваным, горько-соленым, коротким и скупым, с какой-то ничтожной долей отчаяния. Отстранив Хоупа, бывший репортер усмехнулся, разжимая руку и вытирая ей рот.  — Раньше мог лучше, но тебе хватит. Запомнил?       У Билли пульсировали зрачки. По и без того полубезумными глазами растекалась темнота.  — Да-а… — Он мотнул головой, и поплывший взгляд медленно наполнился возмущением. — Твою мать, погоди, ты!..  — Тренироваться будешь на помидорах, — прервал его тираду язвительно Апшер.       Первый хост рыкнул что-то невнятно и, сбросив ладонь спутника со своей, сжимающей нож, всадил его в место третьего огнестрельного ранения — слева под ключицей. От боли согнулись оба, но она отрезвила.  — Ублюдок, — прошипел Хоуп, медленно расплываясь в ухмылке, и, с силой нажимая на лезвие, провел линию глубокого разреза к четвертой ране, расположенной близко, царапая кончиком лезвия реберные кости. Майлз всхлипнул, закусывая ребро ладони, чтобы не закричать. Но даже сквозь вновь засочившуюся изо рта кровь и из-за искалеченной руки было видно ехидную усмешку, которую стереть не смогла даже боль. Билли она взбесила. Отбросив нож, он провел пальцами по ране, раскрывая ее — кровь полилась гораздо сильнее, — и медленно погрузил их в плоть.       В этот раз боль пришла не сразу. Сначала перед глазами замелькали яркие искры, перекрывая картину мира, и только потом Апшер услышал, как сдавленно, тихо кричит сквозь собственную руку, которой — слава богу, — успел зажать рот. Этой боли в груди — ровно между ранами от пуль — было слишком много, чтобы сразу ее осознать.       Разум медленно съезжал во мрак, но Майлз еще держался. Сейчас помогало еще и разгоравшееся в крови опьянение — оно словно затуманивало сознание, разъединяя его и тело. Ощущения добирались до мозга немного медленнее, не обрушиваясь на него тяжелой, огненной плитой, а постепенно нарастая. Но даже это не спасало от силы этой боли. Он не был к ней привычен, даже в Маунт-Мэссив избегая того, что могло ее принести, и если бы не наниты, латающие понемногу, пусть через ту же боль, прежние повреждения, скорее всего, давно лежал бы бездыханным. Ну, насколько мог вообще умереть.       Хоуп задумчиво провел пальцами по ране, как будто ласково поглаживая вскрытые ребра, белеющие из-под текущей резкими рваными толчками крови, а потом медленно, разрывая плоть ногтями, втолкнул их внутрь, под кости, сгибая и касаясь кончиками застрявшей под одной из них пули. Ухмыльнулся, когда увидел, как сжимаются до побеления окровавленные пальцы на чужом лице, как сильнее начинает струиться кровь по подбородку и шее Апшера, когда услышал отчаянный, болезненный, задушенный ладонями крик — не такой силы, как ему было бы интересно слышать, но приходилось довольствоваться тем, что было.  — Попробую вытащить так.  — С-свол-лочь… — прохрипел сквозь руки Майлз и тут же застонал, жмурясь — пальцы Билли тронули пулю, подцепляя ее и разрывая рубец стенки раневого канала. Тело бывшего репортера содрогнулось против его воли, когда первый хост медленно, мучительно медленно стал извлекать кусок железа из него, шипя и блаженно жмурясь.  — Ты… ты до сих пор боишься, Апшер! — восхищенно воскликнул он, выпрямляясь, . — Так сильно боишься… И в то же время… Нет, не понимаю. Это странное чувство, но на удовлетворение оно не похоже. Я знаю, каким цветом звучит твое удовлетворение… Майлз медленно опустил дрожащие руки — каждое движение отдавалось в изуродованной груди вспышкой обжигающей боли. Сил не было совсем — даже ответить на чужое замечание как-нибудь ядовито и язвительно.  — Эт-то обл-легчен-ние, — едва слышно выдохнул он, стараясь не то что не шевелиться — даже не дышать слишком глубоко. Розовая пена снова зашипела на губах, и второй хост облизнулся, сглатывая кровь и воздух из раненых легких. — Изб-бавиться от-т этих-х р-ран…       Избавиться от ран, напоминавших о первой смерти, едва не ставшей и последней (а лучше бы ставшей), было мечтой с самого начала. Апшер сам хотел попробовать достать из тела пули, еще в первые дни, но страх боли и смерти был сильнее.       Сейчас Билли буквально повезло, что все так сложилось. И он уже догадался.  — Т-ты с чет-твертой б-будешь р-разбират-ться? — спросил тем же слабым шепотом Майлз, глядя, как Хоуп рассматривает рану.  — Считай — уже, — отмахнулся тот, проводя пальцами по груди и останавливаясь на поледнем звездчатом рубце, сочащемся кровью. — Пятая.  — Он-на бл-лизк-ко… к с-сердцу, д-да.  — Тебе будет о-очень больно, — протянул первый хост предвкушающе. — И о-очень страшно.       Второй закатил глаза и тут же снова зажал себе руками рот — чужие пальцы вновь грубо проникли в его плоть, разрывая едва затягивающуюся короткую, но глубокую ножевую рану. Хоуп так торопился перейти к последней, самой серьезной, что в этот раз даже не стал сильно мучить его — зацепил пулю нанитами, вытягивая ее довольно аккуратно, вместе с осколками кости, застрявшими в раневом канале и вросшими в рубец.       Когда пальцы первого хоста коснулись «звезды» пятой кровоточащей раны, сочащейся черным «дымом», Майлз вздрогнул и зажмурился, медленно выдыхая.  — У нас есть два варианта… — опасно ласково прошептал Билли, поглаживая края окровавленного старого огнестрела. — Я могу вскрыть рану и достать пулю нанитами. Аккуратно и даже почти безболезненно. Заживишь быстрее остальных. Но это так скучно…       Апшеру на мгновение стало плохо — горло перетянуло режущей веревкой страха, а кровь вдруг из солоноватой превратилась в горькую. Он прекрасно понимал, что каким бы ни был второй вариант, Хоуп выберет его. Опасный, мучительный, интересный. Даже если этот вариант приведет к смерти, ставшей им почти привычной.  — А еще я могу достать ее пальцами. — Словно — а, может, и не словно, — подслушав его мысли, протянул первый хост. — Это навредит тебе гораздо сильнее, потому что придется углубить и расширить рану… без ножа. И скорее всего, из-за опасной близости к сердцу, я разворочу вообще все, что возможно. Пальцы — не слишком хороший инструмент, зато ку-уда более чувствительный…  — Д-давай перв-вый в-вариант, а… — прохрипел бывший репортер, унимая дрожь в теле и пытаясь почти не дышать. Страх накатывал медленной волной, накрывал, как цунами, заставляя захлебываться им и заранее тонуть в предстоящей боли. Майлз знал, что выбора на самом деле никакого нет, что варианты эти — лишь размышления вслух.       Хоуп его догадку лишь подтвердил, ухмыльнувшись.  — А тебя не спрашивали. Выбираю я. И… ты уже сейчас слишком вкусно боишься, даже вздрагиваешь вон, хотя держался до последнего. Как я могу подвести твои ожидания?  — Тогд-да п-постарайс-ся уж м-меня не уб-бить. — попытался съязвить второй пилот, но прозвучало это почти жалко, с нотой мольбы, отчаянно звучащей в мыслях, бывших для другого открытой книгой.       «Правда, Билли, пожалуйста, не надо. Я не хочу снова умирать…»  — Я попытаюсь, — еще ехиднее ощерился первый. На кончиках пальцев черным туманом сверкнули наниты.       И пришла боль, настолько сильная, что затмила все предыдущие вспышки. В глазах у Апшера потемнело, когда пальцы Хоупа медленно, мучительно медленно рванули омертвевшую плоть, обнажая постепенно скрытые под кожей и мышцами кости — край грудины и ребро, задетое пулей. Где-то там, за ними, бешено билось сердце, заходящееся в ужасе. Искалеченные ладони, казалось, сдержать рвущийся крик не могли — но на самом деле бывший репортер только булькающе хрипел, впившись зубами в окровавленную ладонь.       А потом вдруг его накрыло самым неожиданным, что можно было почувствовать. Наслаждением и интересом. Не его собственными, нет — просто первый хост решил включить сильнее «обратную связь» и дал ему почувствовать то, что испытывал сам.       Смесь эмоций была безумная. Боль, ужас, страх смерти, чужое почти плотское удовольствие, близкое к сексуальному возбуждение… Майлз еле дышал, ощущая, как чужие пальцы буквально вскрывают его наживую, расширяя рану достаточно, чтобы внутрь можно было проникнуть ладони, но больше захлестывали и сводили с ума неимоверно яркие чувства, курсирующие между объединенными сознаниями. Это даже отвлекало до какого-то момента.       До момента, когда пальцы коснулись бьющегося сердца, проходясь по облитому кровью и обросшему зарубцевавшейся плотью куску металла в нем.       «Пуля не просто близко к сердцу, Майли. Она прямо в стенке» — в мысленном голосе первого хоста полыхнуло что-то вроде предвкушения. Второй всхлипнул. На разговор вслух не было сил, да и могло вполне оправдаться подозрение, что стоит только ему разжать зубы…       «Ебаный сука рот…»       «Ты все еще хочешь, чтобы я ее достал?»       «Сволочь…»       Хоуп ухмыльнулся. Пальцы его чуть сдвинулись, покачивая пулю. Плеснуло кровью. Сердце Апшера едва не разорвалось от оглушающей боли.       «СВОЛОЧЬ!»       «Так хочешь или нет?»       Первый хост мог спокойно прочитать ответ в чужих мыслях, но так было неинтересно. Тем более, что оба понимали — неважно, каким будет ответ.       «Просто достань ее!»       В безумную смесь эмоций добавилась капля чужого презрения. Плечи Майлза дрогнули.       «А ты долго держался, прежде чем захотеть умолять меня о жалости», — ухмыльнулся Хоуп, и глаза его залило чернотой. Второй хост замер, чувствуя, как постепенно останавливается его сердце, всхлипнул еще раз, чувствуя себя совершенно жалким, но дернуться не смог — не позволил забравший контроль над телом Первый.       «Что… что ты хочешь сделать?!»       «До клинической смерти у тебя — две минуты. Как думаешь, сколько мне понадобится, чтобы достать пулю и при этом не разорвать твое сердце в клочья?» Апшер сглотнул.       «Две минуты?»       «Угадал».       Вокруг кисти Билли взвились черной дымкой наниты. Пальцы, объятые этим туманом, медленно снова коснулись замершего сердца, обвели по краю зарубцевавшееся повреждение — и, проникнув чуть глубже, аккуратно прорвали сердечную стенку возле самой пули. Толкнулись внутрь — кровь неудержимо заструилась сквозь них, — подцепили кусок металла и, разрывая рубец, медленно выдавили его из стенки. Боль чуть стихла, когда наниты закрыли прореху в мышцах, и Майлз позволил себе чуть ослабить сжатые на руке зубы. В горло тут же полилась кровь — ровным медленным потоком.       В голове начало шуметь и темнеть. Грудь полыхала болью так, что он ее почти не чувствовал уже — ни раны, ни руку Хоупа, по-хозяйски шарящуюся под ребрами.       «Запускай!»       «Не командуй, сам вижу…» — мысленный голос первого хоста донесся словно издалека, эхом. И сердце сократилось снова, второй раз, третий, застучало, медленно набирая скорость.       Разом закровоточили все еще не до конца зажившие и новые раны, считая горящий на руке укус. Но Майлз только выдохнул медленно, когда Билли вытащил окровавленную ладонь из его груди, зажимая между пальцами пулю.       «Вот и все,» — в голосе Хоупа звучало расстройство и досада. Апшер чувствовал их еще — отголоском, на задворках сознания, обоюдную связь первый хост прикрутил, ослабляя. Но сочувствовать не собирался. Это все вымотало его — а ведь именно ему придется скоро думать, где достать новую чистую одежду для них обоих, в крови они измазались по самое «не хочу».  — Ты заживлять себе все это будешь или как? — Хоуп внимательно осмотрел распластанного перед ним Второго и довольно ухмыльнулся, — А то еще немного — и помрешь уже от потери крови.       В ответ на него воззрились мутные карие глаза, подернутые пленкой злых непролившихся слез боли. Майлз банально не мог до этого мгновения достаточно сосредоточиться, и спрашивать было просто бесполезно.  — Если ты дашь мне несколько минут покоя — я затяну… но заживить смогу только основные повреждения, — просипел еле слышно он, прикрывая глаза. — Рубцы от тех, что помельче, останутся… надолго.  — Замечательно, — хлопнул ладонями по коленям Билли и поднялся. С его джинсов, пропитавшихся пролитой на пол кровью, упали несколько капель. — У меня как раз есть идея… тебе понравится.       Майлз вздрогнул, но закрыл глаза и заставил себя уйти с головой в «штопку» ран. Затянуть нанитами, словно нитями, разрыв — в первую очередь, обезопасив сердце и соединив сосуды. Разрез между третьей и четвертой «звездами» — следующим…       Спустя сколько-то минут — то ли пять, то ли полчаса, время всегда становилось непонятной абстракцией при регенерации, — на его коже остались только заметные, но плотные «заплаты» из новой ткани, регенерация более полная должна была занять больше времени, но организм уже справился бы с этим сам, без контроля. Однако открывать глаза Апшеру не хотелось. Боль утихла, и теперь он чувствовал только бесконечную слабость. Все же, количество крови, которую он потерял, было велико, слишком велико…  — Ты такой беспомощный, — фыркнул Хоуп, неласково подпихнув кроссовком в бок своего собрата по бессмертию.  — Пошел нахуй. — слабо, но отчетливо рявкнул в ответ Майлз… и почувствовал, как первый хост снова устраивается у него на коленях. Грязной, покрытой сплошняком засохшей кровью кожи коснулся острый металл ножа.  — Я тут подумал… Эти пять шрамов теперь очень похожи на созвездие. Хочу, чтобы оно на тебе осталось.  — Мало ли чего ты хочешь.  — Заткнись.       Нож неглубоко вонзился в кожу, вычерчивая линию от одного звездчатого шрама до другого. Руки у Билли чуть подрагивали, на лице цвела сосредоточенная усмешка. Пять неглубоких разрезов — не таких, чтобы не осталось шрамов, но и не таких, чтобы пришлось латать нанитами, — соединили «звезды» в единый рисунок.  — Так лучше… не заживляй их, — почти приказал шепотом первый хост, поднимаясь и со щелчком складывая нож. Бросил его на ноги второму. — Кстати, я допил эту твою бурду из рюкзака. Гадость.  — Да твою мать… — с бессильной злостью выдохнул Майлз, ударяя кулаком по стене, и попытался медленно подняться. Удалось, как ни странно.       Следовало отмыть с себя кровь и поскорее валить отсюда.       Комната выглядела так, словно в ней кого-то убили. В огромной луже крови на полу отражался свет, проникающий из-за римских штор. Обои и дверь были бесповоротно испорчены.       Хоуп лежал на кровати с закрытыми глазами — на покрывале расплывалось еще одно алое пятно.  — Моя жизнь — ебаный комедийный триллер, — выдохнул Апшер, прикрывая ладонью лицо. — И ты в нем, Билли — главный антагонист.  — Ничего не могу с собою сделать, — откликнулся первый хост и неприятно рассмеялся. В ответ на этот смех лишь хлопнула дверь душевой.