Аддикция

— Господи, ну и бардак у тебя здесь, — девушка комично обводила медленным взглядом квартиру. Её навыкам актрисы мог бы позавидовать любой мастер. То она у нас серая мышь, то королева самых громких сцен и грязных поцелуев на глазах у всех. Тебе это нравится – быть у всех на устах. Нравится, когда тебя, без зазрения совести, лапают взглядами, перетирая каждую кость. Только вот, незадача: ты, как вспыхиваешь яркой звездой на горизонте, также быстро с него бесследно пропадаешь. Тебя можно сравнить с тенью, щеголяющей по коридорам школы, только вот, совсем бесхозной. Все помнят странную девочку, которая влепила какому-то рыжеволосому старшекласснику пощёчину посреди лестницы, но никто не знает, кто такая Мария Левкеева. Каждый, так или иначе, видел лощённые чёрные пряди, вульгарно выкрашенные губы, оставляющие алые поцелуи на чужих щеках, и блестящие чёрные глаза. Всегда находился кто-то ярче... Например я. Потирая затылок, она будто бы выбирает, с чего начнёт выворачивать мою подноготную. Ну да, давай начнём с фотографий семьи под кроватью. Тебе же нужно в очередной раз напомнить, кто и в каком хронологическом порядке пустил по наклонной свою жизнь, и что за особа, въедливым паразитом прошлась по головам мужа и детей, а после, лисой ускользнула в одну из теплых, белых ночей летнего Петербурга и больше не явилась на пороге дома. Ты же не до конца уверена, почему я живу в Богом забытой, раздолбанной однушке без ремонта. Наверное, расслышала плохо в предыдущие десятки раз, не так ли? Ты хочешь слышать, как я сдался и ушёл. Как я, дрессированной псиной, терпел до последнего побои за любые попытки помочь. Просто за то, что похож на мать. За эту чёртову пестрящую, мать её, охру волос, за впалые скулы, сдавленные полуулыбки – за всё, что отцу напоминает о ней. Тебе нравится видеть эти багровые следы, въевшиеся чернильными пятнами гематом в мою кожу. Прикоснись. Надави, если хочешь. Грей пальцы о мои подбитые рёбра, в попытках запустить руки прямиком к сердцу. Запустить и жадно сжать, в очередной попытке утвердить свою власть. Не сводишь взгляда, впиваясь в душу гуталиновыми, развесёлыми глазами. Для тебя все эти истории, как сказки перед сном. Твой ночной покой отзывается у меня навязчивой мигренью и разливающейся по венам кислотой, отравляющей сознание гневом. А может, ты снова спросишь, чей это бежевый свитер лежит в углу комнаты. Моя дорогая, готов поспорить, вам не хватает подробностей. Само собой, ты уже просверлила в бедняжке дыру своим взглядом, но тебе необходимо убедиться, кто она и зачем эта неприглядная особа мне. Убедиться, что с тобой она не сравнима. Ты должна быть уверена в своей необходимости, в своей незаменимости. Яркая, жаждущая внимания, Мария Левкеева. Распустившийся нарцисс, выведенный чёрным углём по белому холсту. Обладательница самых откровенных взглядов, которые будто оставляют на мне чернильные пятна скверны. Глубокие, бездонные – в непроглядной тьме твоих глаз можно захлебнуться. Но как бы ты не старалась, люди оборачиваются именно на меня. Они тянутся ко мне, как к солнцу, обманутые, искрящимися золотом, рыжими прядями и узором из блеклых веснушек. Мне несложно одёргивать их надменными взглядами. Даже ты, желая внимания, подсознательно тянешься к яркому пятну. Отважно поднимаешь руки ближе к солнцу. Смотри, не обожгись. Моя квартира – мои правила. В устав моего монастыря никак не входит перетирание моей жизни из раза в раз, начиная с младенческого возраста. Весь этот поиск компромата на меня Мария оправдывала уборкой. " — Вот убиралась у тебя тут и нашла это..." После каждой такой фразы, начиналось шоу, где я был главным актёром, сценаристом и рассказчиком. А она слушала меня, ехидно щуря глаза, и продолжала переставлять вещи с места на место. Её не смущало, что я, совершенно не стесняясь, даже назло, готов был снова усеять бетонный пол пеплом сигарет, бумагами, книгами, скинуть заправленное постельное бельё на пол, где ему и было место, раскидать по углам пустые бутылки пива с водкой – проще говоря, сделать всё это перед ней, чтобы она наконец поняла, что искать тут больше нечего. Что больше, чем ей позволено, я всё равно не скажу. Но Левкеева, с упёртостью осла и аномальной педантичностью, продолжала мелькать перед глазами чёрно-белым пятном. Вот она выставляет книги в аккуратные "башенки", сортируя по размерам и цветам, обязательно, в три стопки: одна – художественная литература: в одной из книг Достоевского лежит совсем свежее поздравление с Днём Рождения. Слова в открытке выведены буквами, похожими на вензельные завитушки. Адресант, который даже не подписал открытку, хотя очень явно намекнул на свою персону, видимо, потратил все силы и фантазию на саму фразу "С Днём Рождения". Кто ж спорил, выглядело это красиво. В графе "пожелания" было пусто. Действительно, зачем что-то желать сыну, которого даже на свет являть не хотела. Зато, беглая мамаша решила покреативить, выводя имя и фамилию адресата. *** — Адресовано Ярославу Вьюгину, — голос Маши задумчиво озвучил написанное. — Ярослав Вьюгин... — Медленно протянула девушка, будто пробуя на вкус новое для неё созвучие. Она деликатно оставила открытку в книге, где собственно и нашла. Темно. По ногам, тонким намёком на отключённое отопление, бежит зимняя прохлада. В последнее время у неё появилась своеобразная любовь к свечам. Тусклые огоньки, стоящие на полу, чуть подергивались от каждого дуновения ветерка. В воздухе тлел еле уловимый аромат жжёной бумаги и сухих лепестков роз. Сегодня она непривычно близко. Даже слишком. У нас на губах один терпкий вкус коньяка на двоих. Поцелуи со вкусом едкой горечи, солёных слёз и, тающего на кончике языка, рафинада. Она греет замёрзшие пальцы, пуская руки мне под рубашку, припадает губами к шее, оставляя множество следов яркой помады. В такие вечера, я вижу, насколько нужен ей. — Вьюгин — фамилия по матери, — алкоголь тонко снимает все блоки, спуская с предохранителей, и опасно развязывает язык. Атмосфера неведомого этой квартире уюта, уже полупустые стеклянные бутылки сорокоградусного янтарного дурмана, а главное, Левкеева, ласковым котенком, припадающая к моим губам – это так и располагает плюнуть на всё и растаять в замёрших руках, показав ей всё, что она хочет видеть и даже больше. "Нельзя." — Ярослав Розанов звучит куда солиднее, — ласково хохотнула Маша, потянувшись пальцами к рыжим прядям. — И всё же, ты сын своей матери. С момента моего дня рождения прошла неделя. Я, к тому моменту, уже успел пройти все ступени персонального ада, который мне так благосклонно устроил шлейф из воспоминаний о матери и семье. Успел сорвать голосовые связки, содрать кожу с плеч, впиваясь в них ногтями, в очередном, давящем на грудь, истерическом припадке, а следом, обкатать весь свой гнев на лице столь любимого Марией Дмитрия. — Ты говоришь очевидные вещи с таким умным видом, что я начинаю сомневаться в них. Она аж фыркнула от возмущения. — Нельзя же всё воспринимать так буквально, — такой концентрации комичной обиды и карикатурного недовольства, я ещё, в исполнении Марии, не слышал. — Тоже мне, гений математики... — Напоследок она клацнула зубами прямо у меня над ухом. Оскорблённая до глубины души Маша сделала солидный глоток крепкого, сказать по секрету, очень ядрёного, коньяка и медленно опустилась на кровать. Одна рука провокационно смазывает алую помаду с губ, оставляя на щеках яркие следы, а вторая демонстративно расстёгивает первые три пуговицы на чёрной рубашке, обнажая болезненно худые, острые ключицы, на которых впечатана киноварь из их прошлых встреч, усыпая бардовыми укусами бледную кожу. Она знает, что это проявление моей больной привязанности. Её это только раззадоривает. Пожалуй, такой я себе её и запомнил. Худая, пьяная, но дурманяще красивая в своей демонстрационной вульгарности. *** Две остальные стопки – это книги, в которые девушка принципиально не заглядывает. Сборники задач по математике, с грудой дополнительного материала и формул, а также, учебники с тетрадями. Разве что, она иногда листает тетрадь по русскому или биологии. Выбирает ту, где писанины больше, и просто разглядывает почерк. Буквы, выведенные аккурат, как учили писать в прописях. Я откровенно игнорировал поля в тетрадях, интервалы между строчками, в тетрадях в клеточку, и глупое переписывание с учебников слово в слово. От первых двух пунктов меня долго пытались отучать. Безуспешно, к слову. Но Левкеева находила эти пласты текста привлекательными. Она испытывала чудаковатое эстетическое наслаждение, перелистывая мои конспекты. Наверное, что-то близкое к тем ощущениям, которые я испытываю, когда самодовольная гримаса слетает с её кукольного личика. Как раз в те моменты, когда благосклонно напоминаю ей, что я не тряпичная кукла в её руках и далеко не один из множества слепых "поклонников". Знали бы они, за кем бегают. Естественно, книги, которые я читаю или перечитываю, запихивались в самое основание этих башен, как и свежие сборники. Нужные краски и канцелярия лежали на, как она выражалась, своих местах, что вынуждало меня каждый раз подрываться и искать, например, клячку, перебирая всевозможные банки и контейнеры с барахлом. Весь этот её порядок порождал ещё больший хаос, который я наводил, пытаясь что-то найти. Совершенно не обращая внимания на мой угрюмый взгляд, Мария с чувством выполненного долга, потирала ладони и улыбалась, довольная своей работе. Удивительно, как много разных видов улыбки могло изобразить её лицо. Она улыбалась постоянно и всем, пытаясь сходу завоевать расположение и доверие. Только если находиться рядом с ней долго, начинаешь замечать, насколько вымученные эти улыбки на самом деле. Если присмотреться, то можно заметить, как под конец дня, уголки выкрашенных губ нервно дёргались, словно ниточки, которыми они подвязаны, вот-вот готовы были лопнуть. Случись это, весь муляж доброжелательности и липовой заинтересованности сразу бы канул в никуда. Откровенно говоря, Левкеева не больше, чем красивая обложка журнала. Она полностью соткана из фальши. Если бы улыбка Марии была музыкой, то можно было подумать, что музыкант, играющий эту отвратную симфонию, глухой. Ненастоящие эмоции, чужие идеи и взгляды, которые она впитывала, как губка, дабы заполнить пустоту. Даже красота её была самой настоящей подделкой. Крашенные волосы, которые девушка отчаянно выпрямляла каждое утро. Замазанные или скрытые синяки и шрамы, от потухших о её кожу, сигаретных бычков. Тональный крем, на несколько тонов белее и без того бледной кожи, дабы не было видно контрастных синяков, залегающих у неё под глазами, от надоедливой бессонницы. Бесконечные капли, карандаши для глаз, подводки и прочая ересь, чтоб хоть как-то реанимировать покрасневшие, опухшие от слёз, глаза – чтобы скрыть всё это. Многие смотрели на неё и завидовали, а её это только радовало. Это давало ей сил ничерта не жрать дальше, составляя свой рацион из сигарет, взятых из моих пачек, и чашек дешёвого растворимого кофе, который лежал на моей кухне только для неё. Сам я эту гадость даже в самые голодные будни не решился бы выпить. — Ты помогать будешь или как? — Она с удивлением вертит в руках бутылку с адским коктейлем цвета нифрита, который я вчера даже на пару с Долгополовым не осилил. — Откуда у тебя абсент? — Даже если я скажу, что отобрал его у бомжа с вокзала, ты всё равно его выпьешь? Улыбка слетает с её губ. Мягкой поступью Левкеева подходит ближе. Подкрадывается, надеясь сыграть в очередную игру "кошки-мышки". По её правилам, само собой. Она пытается дразнить меня одним своим присутствием и получается у неё это куда лучше, чем у Морозовой. Мы оба знаем, чего хотим друг от друга. Подобное нельзя обзывать чувствами – это ни на йоту не отражает действительности. Она скорее нуждается во мне. Проскальзывая тенью за мной по коридорам, Левкеева чувствует столь желанные ей взгляды. Греется под моими раздражёнными возгласами и радуется каждому сорванному поцелую. Пока она рядом, а рядом она почти постоянно, я не признаюсь себе, что также нуждаюсь в этой ослепляющей скалящейся улыбке, её пальцах, которые жадно пересчитывают мои рёбра, в вечерах с ней, когда вдоль вен течёт алкоголь, а во рту словно тает кубик сахара. Сейчас мне даже думать тошно о том, что я могу скучать по елейному запаху её духов, хрупкой шее и громким выкрикам моего, а иногда и не моего, имени, в моменты, когда её болезненное, измученное голодовками, алкоголем, бессонницей и синяками тело услужливо прогибается подо мной. Тогда, я всё ещё верил, что без её отвратительной карамельной вони мне станет только легче. Что без её тени за моей спиной и "нечаянных" прикосновений к моим рукам, я остыну и всё вернётся на круги своя. Хитрая девочка пыталась меня дрессировать. Принимать у себя дома в любой момент, как самую ожидаемую гостью, ждать её прикосновений, реагировать, послушно поднимая голову, на каждое её появление. Пыталась, да вот только не заметила, как трактованное, далеко не мной, правило: "трогай, когда разрешу", начало постепенно стираться в границах её сознания. Мария сама помешалась не меньше моего. Тонкие руки ложатся на мои плечи, а шёлковые, смоляные пряди грузно падают с её плеч. Что за странная привычка, полагать, что тебе всегда и везде рады. Она, совершенно по хозяйски, как кошка, мостится на моих коленях, пытаясь найти удобное ей положение. Её "совершенно нечаянные" прикосновения к моей шее, заставляют крепко стискивать зубы. Скупые на проявление эмоций, но зато такие падкие на чужие муки. Её голова аккуратно умещается на моём плече. Мне это сейчас совершенно не нужно, но моя рука по инерции ложится на её талию. Не хватает слов, чтобы описать, как я её иногда ненавижу. Каждый раз, я боролся с соблазнительным желанием просто сжать руку в кулак, дабы услышать характерный хруст. Чтобы хоть раз это лицо исказилось хоть чем-то, отдалённо похожим на настоящие эмоции. За все её выходки, на которые у меня просто не было иммунитета. Клянусь Богом, если бы я увидел Морозову, тыкающуюся в губы Долгополова, мне было бы даже забавно за этим наблюдать. Но нет. Соня здесь вообще была не причём. Именно Левкеева всячески одаривала своим вниманием Дмитрия. И делала она это показательно, передо мной, со своей, не менее приторной, чем её духи, улыбочкой. Могла целовать ему руки. Всезабвенно тянуться к нему, пьяному или обкуренному в щепки, даже если он в ответ её грубо отталкивал. Ползать у этой обгашенной свиньи в ногах, всячески изворачиваясь. В такие моменты, каждый раз, она не упускала шанса кинуть на меня острый, прищуренный, полный кичливости, взгляд. Такой же, какой она бросает бедняжке Соне из раза в раз. О да, я вижу все попытки Морозовой броситься мне чуть ли не под ноги, а вместе с ними, и явно насмешливые оскалы, которые Маша салютует ей. Чтобы такое не заметить, нужно быть слепым. Или Димой. Меня раздражала подсознательная реакция моего организма на весь этот дёшево разыгранный спектакль. Когда к горлу комом подступала желчь, а пальцы, до побеления костяшек, сжимались в кулаками. Меня моментально кидало в жар, что с раскатистым звоном бил по ушам и оседал вязким осадком на языке, с привкусом стали. — Ты какой-то задумчивый... — Её рука по хозяйски скользит по моей щеке, а губы тянутся ближе. Она замирает в считанных миллиметрах, прекрасно зная, что я не остановлюсь, если она даст мне послабление. Она прекрасно знает, каким дурманом действуют на меня её губы, слёзы горечи и боль. Благо, сегодня она исходит из особо мазохистических побуждений, послушно смыкая губы в улыбке, когда моя рука ложится ей на шею. Это мы и будем считать расплатой за каждую её выходку. *** — О, Господи, — совершенно безэмоционально звучит за моей спиной. "– О нет, это всего лишь я." Так и рвётся слететь с языка очередной саркастичный плевок. Бледная рука, с тщательно вычещенным обручальным кольцом на тоненьком безымянном пальце, ставит на стол тарелку с ужином. Рядом стоит мой завтрак и обед, к которым я так и не притронулся. Она каждый день приносит что-то поесть, но делает это будто по какому-то, давно выработанному, расписанию. И её не волнует, ем я или нет. Это похоже на одно из её загадочных проявлений заботы. В комнате витает запах олифы, неприятно щекочущий нос. Окна плотно зашторены, не пропуская яркий свет фонарей с улицы. Помещение освещается только моей настольной лампой. Как ни странно это осознавать, но мой мир сузился до ветхой церквушки, которую красят только её молитвы, этого бывалого рабочего стола и неё самой. Сейчас передо мной только морозный образ странной женщины, который я готов был бы рисовать хоть ночами напролёт. Променяв покой, сон и еду, на возможность запечатлеть эту статную живописность. Постоянно дополнять портрет деталями, чтобы, не дай бог, ничего не упустить. Да только вот, упускать было нечего. Бледное личико никогда, даже на доли секунды, не отображало ничего, близкого к человечности и эмоциям. Женщина была такой же мёртвой, такой же холодной, как все деревянные иконы, на которые молилась днями напролёт. Те самые иконы, которые лежали на моём столе. Внутри, они совершенно не имели ничего общего с Богом, даже наоборот, показывали несовершенство рук человеческих. Святостью икону наделяет не Бог, а вера человека в этого самого Бога. Смотря на неё, я всё же допускал, что Бог создал некоторых людей по своему образу и подобию. Хотя, как она однажды правильно заметила: "– По образу и подобию, не есть точная копия." Она даже не скрывала того, что в ней от человеческого только четырёхкамерное сердце. Никакой демонстрации, никакого фарса. Она прекрасна в своей аскетичности, преподобна в собственной холодной и абсолютно отстранённой пустоте, неповторима, в скудной, но столь выразительной, мимике и кротких движениях. Но сегодня, она выглядит чуть иначе. В глазах даже есть какая-то ясность, а не туманное марево. Только вот смотрит она не на меня, а на очередную икону, лежащую у меня на столе. Сотая по счёту, старинная, потемневшая, потрёпанная жизнью деревяшка, с давно известными мне образами. Это чудо было отдано мне на расчистку и укрепление красочного слоя. Выглядело убого и не сулило ничего, кроме долгой работы, во имя реанимации этого старья. Но в её тёмных глазах это было нечто, куда большее. — Оля, — ничто мне не доставляло столько удовольствия, как обращаться к ней по имени, без лишних условностей. Я произношу это медленно, с выдержанной осторожностью, протягивая руку к её бледным пальцам. Это могло прозвучать забавно, но спустя месяцы совместного проживания, я понял, что с ней нужно быть куда бдительнее, чем кажется на первый взгляд. Она верила в Бога. Верила искренне и совершенно безоговорочно. Готова была голодать неделями, во имя страданий Христа, или молиться на коленях у алтаря часами. Но эта вера никак не влияла на мудрёно работающие в её голове механизмы, которые иногда замыкались. Замыкались судорожными подёргиваниями её тонких плеч, суженными зрачками, темнеющими радужками глаз, цвет которых в такие моменты неумолимо стремился к отблеску чёрного оникса, и требованию к обязательной разрядки. В такие моменты она кого-то напоминала. Резкое слово или действие в любой момент могли спровоцировать противодействие, противоположное по направлению, как и писал Ньютон, но в разы сильнее по силе. Ольга же медленно переводит на меня взгляд. В потёмках, её глаза напоминают две чёрные жемчужины, скользящие незаинтересованным взглядом сквозь собеседника. Недавно где-то прочёл, что взгляд "насквозь" может предсказывать ярко-выраженную агрессивную реакцию. И вправду может, я уже успел ощутить это на своей шкуре. Но смотрит она так постоянно и почти на всех. Несмотря на абсолютно стеклянное выражение лица, руки она, на удивление, не убирает. Аккуратное, невесомое прикосновение к её пальцам. Касание почти таких же холодных рук, как и у меня, вызывает еле ощутимую волну мурашек. Я чувствую себя глупым мальчишкой, который ухлёстывает за учительницей, а та его постоянно одёргивает. Обычно одёргивает. Полные пренебрежения взгляды, отдавленные каблуком пальцы рук, отбитые рёбра – всё это я позволяю ей сам. Даже, в какой-то степени, сам подставляюсь под её удары. Хотя бы в такие моменты ее взгляд нацелен ровно на меня. Не на стоящий за мной подсвечник, не на плывущие поверх моей головы облака и даже не на руки мужа – она смотрит точно на меня. — Хотите посмотреть? — Я коротко киваю в сторону множества инструментов. Здесь даже ответ не нужен, взгляд медленно фокусируется на мне, выдавая пресечённые на корню зачатки озадаченности. Возможно сегодня она в лучшем расположении духа. Перебинтованная ладонь неприятно ноет. Вчера я в наглую пересёк выстроенную границу дозволенного, отчего её горячий кофе оказался на моих руках. Правда, границы дозволенного никто со мной не обговаривал. И меняются они каждый день, прыгая с полюса на полюс. Трудно было предугадывать, что последует за каким-то действием. Я даже пытаться перестал, просто делал. Я аккуратно сжимаю её руку и тяну в сторону кресла, стоящего за мной. Её хрупкий силуэт медленно шагает мне навстречу. Сегодня она и вправду выглядит иначе. Вместо повседневного чёрного платья, на ней облегающий свитер винного цвета, с приталенной чёрной юбкой чуть ниже колен. Тёмные, волнистые волосы собраны и зафиксированы заколкой. Длинное горло свитера не может скрыть синеватый "узор" на её шее – очертание чьих-то пальцев, сомкнутых на тоненькой шее. Каждый раз задаюсь вопросом, как он ещё ничего ей не сломал. Я иногда боюсь её лишний раз коснуться. Кажется, что одно моё неаккуратное движение и она растрескается под моими руками, как хрусталь. Словно хрупкая кромка льда. Но сейчас она стоит совсем близко, почти в шаге от меня. Безжизненная, но предательски красивая, оболочка мёртвого существа. Не знаю, как она пришла к такому существованию, но иногда складывалось впечатление, что ей вполне комфортно. Боль и жестокость она считала неотъемлемой частью жизненного цикла, причём, совершенно не важно, в её сторону или от неё лично. Каждую рану на своём теле она несла, как следы распятия или нимб над головой – показатель святости. Стоит, не поднимая взгляда, даже макушкой еле доходя мне до плеч. Стоит и греет мертвенно холодные руки в моих, не менее ледяных, чем её, ладонях. Те моменты моей жизни, когда я ломал под собой Левкееву и сам трескался под её прикосновениями, давно прошли. Иногда, я ловлю себя на неприятной мысли, что когда-то она была нужна мне настолько, что сейчас я попытался найти кого-то на неё похожего. Попытался найти и провалился с головой в безмолвной, по идиотски податливой, покорности. Она медленно тянется ко мне. Это даже поцелуем смешно назвать. Касание бледных губ приходится мне куда-то в область уголка рта. Казалось, что это нечто настолько несущественное, что можно было просто выпрямиться и сделать вид, будто ничего не случилось. Этот момент подействовал на меня очень странно, заставив компульсивно сжаться, чуть подаваясь ей навстречу. Перед ней я впервые ощущал себя совершенно открытым и беспомощным в своей распалённости. Настолько хрупким и ценным в своей уникальности было это мгновение, что я не смел пошевелиться, боясь спугнуть её. Моё напряжение выдавали только ладони, крепко сжавшие тонкие руки. Она медленно отстранилась, опуская руки и заправляя выбившуюся тёмную прядь за ухо. Сделала пару медленных шагов назад, звонко отстукивая каждый свой шаг каблуком по пыльному кафелю. — Спокойной ночи, — донеслось до меня уже у двери.