вопрос свободы

- Это вопрос свободы. Это время – трещина. Между нами и Селестией. Мы боимся молнии, лишь заслышав гром, хотя ветер всегда может перемениться. Томо говорит спокойно, не срываясь на привычные смелые вызывающие ноты. Спокойно, но отчего-то тоскливо. Перебирает мягкую белую шерсть пальцами и смотрит куда-то за горизонт. Казуха невольно думает о том, что эта картина красивая. Что хочется запечатлеть в хайку. Потому что там – пространство безмерно и безгранично. А значит этот момент никогда не закончится, его краски никогда не угаснут. Казухе страшно. Хочется взглянуть ему в глаза. Сказать, чтобы перестал думать о глупостях. Сказать, что грозу лучше пережить под крышей. Лучше – не бредить величием смерти. Лучше – не пытаться сразить Бога. Он касается его плеча. Невесомо. Нежно. Как ветер касается его волос и щёк каждый день. Целуя и смеясь. Томо опускает голову. ** ** ** Он любит его смех. Звонкий, яркий, заряжающий. Такой, за которым хочется идти, взять эту искру и спрятать в клетке рёбер, недалеко от сердца. Чтобы грел. В холодные ночи, когда рядом только трава, цветы и спящие птицы. Томо кладёт голову на его плечо, щекочет шею кончиками волос, а Казуха нервно теребит ткань хаори. - Знаешь, кажется я заболел. - Чем же? - Болезнью Потерявшихся. Казуха молчит долго. Ему чувствуется, что он знает об этом недуге. Сам страдает от него. Испытывает каждый раз, когда покидает Томо. Потому что это вопрос свободы. - Можешь взять меня за руку. Я знаю много дорог. Со мной ты не потеряешься. Томо тихо прыскает ему в плечо, трётся лбом и выдыхает с дрожью. Потому что берёт. Потому что ведёт подушечками пальцев по запястью, проводит по линии жизни, связывая, спутывая. Потому что переплетает пальцы и, кажется, не дышит. А Казуха выдыхает тихо и трясётся. Перенимает чужую дрожь и волнение, сжимает аккуратно в ответ и проводит пальцами по мозолям. - Да, так намного лучше. С тихим смешком, на выдохе, касаясь оголённой кожи шеи. Казуха любит его смех. ** ** ** Иногда кажется, что ветер может говорить. Смеяться, целовать оголённые плечи, трепать и без того непослушные волосы. Это похоже на свободу. Казуха смотрит на раскинувшийся перед ним океан и свешивает ногу со скалы. Он не помнит, как сюда добрался. Мысли заполнили голову. Возвращаться в Инадзуму не хочется. Там оголённые нервы, неспокойное сердце и Охота за мечтами людей. Он сжимает свой Глаз Бога и не считает это благословением. В Инадзуме остался Томо и это кажется неправильным. Он отпустил его руку и ушёл. Не прекращая говорил о «Мусо но Хитотачи» и даже не заметил, что Казуха не идёт следом. От этого не больно. Но тоскливо. Поэтому Казуха идёт в противоположную сторону. - Кажется, мой друг, что-то терзает твою душу. Голос доносится немногим раньше музыки. Лира звучит мягко. Так, словно ветер вновь целует щёки и смеётся. Так, словно Казуха не в бегах. Так, словно он ещё не потерял себя. Глаза незнакомца – лазурное море, изумруды, тоска. Он пахнет ветром, свободой и воспоминаниями. Казухе кажется, что они встречались раньше. Незнакомец садится рядом, не переставая перебирать струны. - Когда-то давно я тоже часто сидел вот так. Смотря в даль. Туда, где мне виделись безграничные миры. Туда, где свобода. Он смотрит почти как Томо. Так же тоскливо. Словно он хочет быть сейчас не здесь. - Знаешь. Нас боготворят, нам высекают статуи и возносят молитвы. Но я бы променял всё это – континенты, мир, войны - на свободу с дорогим мне человеком. Однако наши мечты зачастую невыполнимы. И ты не в силах это изменить. Казухе не хочется отвечать. Он знает, кто сидит рядом и от этого не легче. Он закрывает глаза. Чувствует, как ветер целует его в висок и просит прощения. Он позволяет себе слабость. ** ** ** Он любит его руки. Крепкие, с мозолями от оружия и мелкими шрамами. - В моих снах он всегда молчит, знаешь. Почти всегда. Иногда скажет что-нибудь – и опять молчит. Хотел бы я хоть один единственный раз услышать продолжение. Просто чтобы знать, есть ли оно вообще. Томо любит говорить о своих снах. Несуразных, сумбурных, загадочных, словно не его вовсе. Казуха слушает внимательно и улыбается. Мягко, нежно. Почти как прибрежные воды, ласкающие щиколотки. Ему нравится вот так – плечом к плечу, бедром к бедру, почти соприкасаясь мизинцами. - Ты никогда не пробовал остановить его? - А зачем? Даже если я остановлю его, он не скажет. Вот такой вот он. Просто потому что он может. А мне приходится страдать и мучиться. - Тогда придумай продолжение сам. Томо переводит взгляд на него. Смотрит смешинками и искрами, а у Казухи пожар в рёбрах. Только сильнее с каждым разом разгорается. Томо убирает прядь выбившихся их хвоста волос за ухо. Улыбается мечтательно, нежно и это почти больно. Казуха ещё не видел его таким. Томо не убирает руку, касается шершавыми подушечками щеки, ведёт по скуле и спускается к шее. Прослеживает бьющийся в венах пульс глазами и смеётся. Коротко, тихо, до безумия искренне. У Казухи кроме рёбер горят кончики ушей. Он уверен, это минутное наваждение, он одумается, одёрнет руку, снова заговорит о снах, мечтах и Мусо но Хитотачи. - Каэдехара Казуха. Ты до безумия красив. Его пальцы поднимаются выше. Он останавливается у губ. Нежно проводит по кромке и надавливает чуть сильнее. Казуха чувствует боль и тихо мычит. У Томо – палец в крови, а у Казухи – трещина на губе. Томо извиняется, не смотрит в глаза и уходит. Наваждение. Так Казуха думал. ** ** ** По возвращении в Инадзуму он чувствует умиротворённость. Он не был здесь год, может быть больше. Он наконец не терялся в сплетении улиц, но привычно долго рассматривал каменную статую на острове Рито. Он видел в ней не изображение Бога – оковы. И от них хотелось избавиться. Горо был рад видеть его, кажется, даже сильнее чем он сам был рад вернуться. Он приютил его у себя, уверенно заявлял, что здесь его не найдут и не тронут. Делился своими успехами и обнимал его долгие 15 минут. Казуха, не переставая улыбаться, следил за мечущимся из стороны в сторону хвостом. - Я так скучал по тебе! Где ты был всё это время? Впервые тебя не было так долго. Казуха не хочет говорить. О том, что некоторые дни он провожал с отчаянной надеждой открыть глаза следующим утром, пока новые раны нещадно жгли кожу. Казуха не хочет говорить. Поэтому опускает голову, смотрит на море и тоскливо улыбается. Закат купается в морской лазури и Казухе хочется тоже быть зацелованным солью и белой пеной. Улыбка Горо тускнеет. Он понимает. Сам стороной обходит упоминания всех тех потерь, что понесло сопротивление на войне. Бесполезной и ненужной. Горо тянет к нему руку, но одёргивает в последний момент. Прижимает уши к голове и шепчет: - Он ушёл, Казуха… Я… Я не смог отговорить его. И это как звон катан при столкновении. Как спусковой крючок у ловушки, в которую он сам себя загнал. Он резко поворачивает голову в сторону города, стен, статуи, дворца. И срывается с места. Мусо но Хитотачи. Он говорил об этом так часто. Но Казуха лишь надеялся, что он не самоубийца. В который раз он убеждается в том, что надеяться бесполезно и бессмысленно. Он бежит так, что спирает дыхание. Ветер подгоняет в спину, и Казуха перелетает крыши. Закат окрашивает город в красный, но сейчас это не кажется завораживающим. Он видит вспышку, слышит звон катаны, ударяющейся о каменную площадь, чувствует угнетающую силу, от которой всё это время сбегал. От фантомного присутствия которой просыпался ночами в холодном поту. Он видит, как Томо преклоняет колени. Кровь, стекающую с висков вниз по лицу. Он поднимает глаза. Смотрит на Казуху, и тот задыхается. Там смешалось всё: восхищение, страх, удивление, тоска и что-то ещё, что Казуха распознать и принять не в силах. Он кричит, так, как никогда, наверное, и не мог. Томо улыбается. Так, как только он может и падает. Падает, падает, падает. А вместе с ним падает солнце на линию горизонта, на море, вместе с ним падает Казуха на площадь разбивая колени в кровь, вместе с ним, кажется, Селестия рушится и падает обломками наземь. Солнечный зайчик бьёт прямо в глаза, и Казуха видит Глаз Бога. Его, ещё светящийся тусклым сине-лиловым. Он взлетает воздух и хватает его раньше, чем тот успевает приземлиться в раскрытую ладонь Сёгуна. Он срывается с места. Не оборачиваясь, не смотря, сжимая в руке чужой Глаз Бога, который жжёт-жжёт-жжёт руку нещадно, не хуже, чем сердце, что плавит рёбра. Он чувствует на щеке холод и понимает, что плачет. И это впервые ощущается правильным. Он жмурит глаза и не смотрит куда бежит. Лишь бы подальше от этого города, от этого Бога, которого никто из них не просил. И если это было предназначено самой Селестией, почему же тогда так больно. Ветер мажет по щеке, он теряет опору под ногами и падает вниз. С ним прощается закатное красное солнце и прячется за линией горизонта. Он падает вниз. А там, с распростёртыми объятиями, его ждёт море. Целует его солью и белыми пенами. Море нежно обнимает за плечи, берёт за обожжённую руку и ведёт вглубь, на дно. Обещает спокойствие и отсутствие боли. Казуха позволяет себе слабость. Всего на минуту. ** ** ** Он любит его. Доходит до этого долгими бессонными ночами, недописанными хайку, что кучами помятых листков прячет в походной сумке. Доходит до этого, когда Томо засыпает у него на коленях, а потом рассказывает о планах на будущее. Томо с ним нежный. Настолько, что Казухе становится страшно, когда он заплетает его волосы в короткую косу, вплетая туда полевые цветы. Становится больно, когда он садится так близко и его дыхание мажет по коже. У Казухи замирает сердце. Томо любит касаться. Он хватает его за руку, когда с нетерпением хочет показать ему новое место с необыкновенными видами, которое нашёл на днях. Вытирает капли с его лица и сушит волосы, когда случайно сталкивает его в озеро. Нежно обрабатывает ранения и, смеясь, спрашивает нужен ли поцелуй, чтобы перестало болеть. Казухе хочется сказать, что да, нужен. Раскрой мою грудную клетку и поцелуй моё сердце, мне кажется оно сейчас разорвётся. Но лишь фыркает и отходит подальше. Чтобы не услышал, как громко бьётся сердце. Чтобы не увидел, как покраснели кончики ушей. Казуха любит его. И поэтому, когда Томо целует его, замирает и не отвечает. Томо неловко потом извиняется и хочет сбежать. Как тогда – с трещиной и губой. Но Казуха не позволяет. Хватает за рукав, приподнимается на носках и целует. Нежно, приминая чужие губы своими, ловя судорожный вздох и кладя руку на вену на шее, чувствуя чужое сердце и пульс кожей, подушечками пальцев. Томо улыбается, стукается своим лбом с его и смеётся тихо и нежно. Говорит: - Каэдехара Казуха, ты красивее всех закатов мира, всех осеней и всех красных клёнов. Казуха говорит: - Я люблю тебя, Томо. ** ** ** - Это вопрос свободы. Это время – трещина. Между мной и тобой. Ты всегда бежал к тому месту, куда ударит молния. А я бежал от дождя под крыши незнакомых людей. Могила, катана, глаз бога. Казухе кажется это всё неправильным и несуразным. Он целует могильную плиту, и она холоднее, чем ночи на Драконьем Хребте. Проводит пальцами по имени, как когда-то по чужой щеке и смеётся. - Знаешь, твоя любовь к неприятностям заразительна. В ответ ветер целует его в висок. Могила, катана, глаз бога и следы от капель на рыхлом песке. Казуха позволяет себе слабость.