Тепло

— Ты ещё спишь? Духота. Повсюду духота. Летнее марево. Куда скрыться, убежать от летнего марева, которое пробирается под кожу, греет тебя изнутри, оно повсюду. Как и тот, кто снится Ликсу. Вечно льнет к нему. Такой шумный. Не дает ни минуты покоя. Зацеловывает досмерти. Когда обнимает — задыхаешься. Ликс любит лето. Ликс любит Джина. Он тихо мычит в подушку и давится чувствами. — Не приближайся. Итак жарко. Стонет, когда Джин заваливается сверху, придавливая собой. Окно осталось нараспашку. Воздух плавится. И пахнет солью. Джин принёс с собой море. — Мать зайдёт. — мычит Ликс, пока тот бесстыдно собирает губами его веснушки. — Ты всегда был таким ворчливым? Джин летит с кровати. Грохот слышен в Гонконге. Ликс был прав. Гитара уже в багажнике. Слёзы уже выплаканы. Ликсу пятнадцать. И это паршиво. Его мать болеет, но все равно уезжает. Берет сына и срывается в Пусан. Не позволит испортить ребёнка. Ликсу пятнадцать. И это паршиво. Они не прощаются. Джин просто подбегает к машине и под крики матери целует веснушки. Веснушки в тот день соленые. Как и море, которое живет по соседству. Ликсу пятнадцать, и это паршиво. Они встречаются снова. Когда однажды вместо привычного спертого воздуха, потерянного в табачных и заводских парах шумного города, Ликсу болезненно чудится, что он у моря. Из-под темных очков впервые за три года льются слёзы. Он бросается. Оба парня валятся сначала на землю, потом на кровать. Мать в больнице. А Ликс любит. — Почему ты говоришь, будто все люди плохие? — Потому что так и есть. — Где моя маленькая веснушка, которая любила весь мир? — Умерла, когда не получила взаимности. — Спорим, она просто прячется? Что если я найду ее? Щекочет. Везде. Много. Духота. Летнее марево. Все, как тогда. Он не просит быть тише. Щекочет. Ликс так в жизни не кричал. Ликс так в жизни не был счастлив. Щекочет. Щекочет. Щекочет. Джин целует его ноги, когда говорят, что он не сможет ходит. У Джина синие губы. Он всю ночь целовал ноги спящего Ликса. В соседней палате шумно выдыхает его мать. Ликс морщится. Он принял решение. Ему не нужна взаимность от мира. Только от одного человека. — Тебе нельзя. Пальцы перебирают его волосы. Он чувствует, как Джин мотает головой. — Я ненавижу… — Молчи! — Это правда. — Молчи! — Хорошо. Ликс шевелит пальцами на ногах. Проверяет. — Тогда так. — Ликс, нет. — Я люблю этот мир. Джин замолкает. — Только потому, что могу пойти с тобой к морю. Джин стонет. — Ты же знаешь. Тебя не отпустят. — Все, чего я хочу — Ликс берет в руки лицо Джина, — это почувствовать, как песок щекочет ноги. Мне интересно. Похоже ли это на твои поцелуи. — Ты меня убиваешь. — А ты меня уживаешь. Джин смеётся. Впервые за несколько дней. Ликс трогает его улыбку. Ликса трогает его улыбка. Больница остаётся где-то в другом мире. У Джина дрожат руки. Пока он несет спящего Ликса. Там слишком ярко. И все белое. Кладёт его на прохладные простыни. Ликса облепляет белое. Хенджин выходит и падает. Кто-то в соседней палате шумно выдыхает. — Постой, Джинни. Скажи, уже рассвет? Пахнет росой. Я ведь прав, это рассвет? Джин не знает. Он смотрит только на светящегося мальчика. — Почему ты молчишь? Улыбка дрогнула. — Прости. Да, сейчас рассвет. Улыбка снова ярчает. — Это так красиво, да? Ты говорил, что любишь красивые рассветы. — Люблю. Джин смотрит только на светящегося мальчика. — Мне сказали, ты ничего не ешь. Ликс не отвечает. Джин целует его руки. — Я так и не узнал, Джинни. Ликс оборачивается к Джину. Из-под темных очков текут слёзы. Джин стягивает их и целует невидящие глаза. — Тогда я отнесу тебя к морю на руках. Только поешь. Ликс мотает головой. Он устал. — Я хочу побыть один. — Не поступай так. — Уходи. Ликс отталкивает руки Джина. На нем снова темные очки. — Не нужно… — Разве не все слепые носят их? — Никогда не видел слепых. — шепчет Джин. И уходит. Ликс просыпался и знал, что он здесь. Джин сидел напротив и молчал. Все дни. Он приходил, пока Ликс ещё спал, садился в кресло напротив и ничего не говорил. Иногда он кормил его. В голове Ликса крутилась сотня и одна дерьмовая шутка о том, что может и сам принести себе поесть, ноги не отвалятся. Но он только громко молчал в ответ. В один день Ликс перехватил руку Джина и поцеловал. Они долго целовались, прося друг у друга прощение. А на следующий — Джин уже не пришёл. Ликс не знал, что Джин больше никогда не придёт. И это было паршиво. В один день он услышал шаги. Это были не грузные шаги его врача. Не легкий бег балеток сестёр. Шаг. Стук. Шаг. Так это было. Медленно. Непривычно. Он почувствовал грубую холодную ладонь на своей щеке. Она ощущалась как неживая. Он узнал эту ладонь. Не мог не узнать. Мать стала приходить к нему в палату каждый день. Ее голос дрожал, когда она звала сына. Тот всегда неподвижно сидел. Будто замёрз в огромной ледяной глыбе. И чего-то ждал. Возможно, когда воздух начнёт плавиться, а летнее марево проберется под кожу. Он всегда помнил мать именно такой. Тонкий, дрожащий голос. Спутанные слова. Вечные страхи и неуверенность. Мягкий аромат шоколада… Она поёт. Каждый день она приходит, чтобы спеть ему. «Где-то есть люди, тепло от них идёт». В детстве она часто так делала. Тогда он улыбался и обнимал ее. Сейчас — сидит и ждёт. В один день, когда она сидела перед ним, накрыв его щеку холодной ладонью, и пела свою единственную песню, она почувствовала прикосновение мягких замёрзших пальцев сына. Он накрыл ее руку своей. И пропел. Это был последний день, когда она слышала его голос. «Где-то есть Хенджин, тепло от него идёт». Ликс никогда не видел море. — Ты ещё спишь?