Невинный

— Как мы себя чувствуем?       Граф Руневский ласково тронул тростью подбородок связанного человека — тот задергался, рыча и пытаясь дотянуться до него чем угодно. По губам и вниз, до груди, струилась красная жидкость. — Вы, вероятно, чувствуете себя замечательно, — прорычал пленник. Руневский пожал плечами и принюхался, а затем поморщился и лизнул уголок губ, быстро отпрянув — пленник зашипел и рванулся вперед, — А, нет, ошибся. Вы с ума сошли? — Это вы с ума сошли, граф Дашков, — проговорил Руневский, вымученно улыбаясь и стараясь не показывать, как вытянулись клыки от настоящей крови, — Вы зачем себе губу прокусили? Чужой крови не даю, так хоть своей попить?.. Или соблазняете?       На лице графа отразилось такое удивление, что Руневский вздохнул и обошел его, осматривая вывернутые руки и красные от ссадин запястья. — Своей кровью соблазняете. Я, знаете ли, тоже не железный, даром что сангвинист. А тут вы — губу прокусили и пахнете на весь подвал, — он не удержался и снова приблизился к губам Дашкова, ведя носом совсем рядом. Клыки нетерпеливо зачесались — собственный голод приближался и ясно давал о себе знать. — Даже не думал, — прорычал стригой. Руневский кивнул. — Я догадался. Судя по поведению, сообразительностью вы в принципе не отличаетесь, — запах крови усилился: Дашков, видимо, воспользовался подсказкой, — Вот не надо теперь.!       Священное вино, принесенное для пленника, пришлось выпить самому. Клыки втянулись, и зуд утих. Руневский силой пихнул горлышко фляжки в зубы графу и наклонил — Дашков из принципа захлебывался, отказываясь пить. Остатки вина потекли по подбородку, пролились на грудь, смыли кровь. Дышать стало легче. — Вы решили неделю у меня в подвале проторчать? — поинтересовался Руневский, оглядывая стригоя, — Пейте, это притупит голод, и я вас выпущу. Будете дальше за своей гадостью по лесам гоняться.       Он уже не пытался вырваться так рьяно — веревки еще держались, да и ссадины заживали. Куда лучше, чем в первый день: тогда графа пришлось связывать раз пять, не меньше. Толстые веревки он рвал, будто нитки, пытался кусаться и заново обратить всех, кого видел. Успокоить получилось только святым серебром — Руневский сделал вид, что не слышал, как взвыл от боли стригой, хотя собственная совесть возмущалась не тише. — Давайте вино, — пробормотал пленник так тихо, что граф, ушедший в свои мысли, сначала не услышал, — Я выпью, если вы меня отпустите. — Ну, это как вести себя будете, — фыркнул Руневский, — А вино вы, мой дорогой, потратили, чтобы душ принять. До новой порции час-другой повисите, может, голод сам пройдет…       Он красноречиво скользнул взглядом по телу графа. Красные липкие пятна покрывали его грудь, спускались к паху, оставались на шелковых панталонах. — Издеваетесь? — рыкнул Дашков и укусил себя за плечо, пьянея от запаха своей крови. Руневский отпрянул, усилием воли держа рот закрытым.       «Идиот!» — мелькнуло у него в голове, пока он вихрем летел по поместью. Руневский сам не до конца понимал, к кому это было обращено, но согласился бы принять это прозвище, не раздумывая. Играть с пленным стригоем, у которого голод из головы толком не вышел, поддаваться на кровь, как только постриженный министрант… носиться по поместью в сто одиннадцать лет, в конце концов!       Граф остановился, достал бутыль со священным вином, вознес очень быструю молитву и сделал столько больших глотков, сколько понадобилось, чтобы клыки втянулись, а крест на груди перестал жечь. Руневский на всякий случай выпил еще и рухнул в кресло, сжимая в руках бутыль.       В подвал он больше не пошел — отправил слугу из сангвинистов, взяв с него обещание напоить стригоя и ни в коем случае с ним не разговаривать.       Странной охота вышла. Сначала стригой гонял их по полям, стремясь загнать лошадь, а потом рванул в овраги — граф тогда спешился и бросился его ловить из принципа. Они гонялись за этим экземпляром несколько дней кряду, осторожно выслеживая и расставляя ловушки, но стригой не попадался ни в одну и каждый раз скрывался в самый последний момент.       Да и схватили его как-то глупо. После долгой ночи охоты Руневский даже не понял, почему стригой вдруг пропал с глаз и почему он сам неожиданно рухнул на землю. В очередной овраг они покатились вместе. Граф отделался синяками, а вот стригой вывихнул ногу и только скалился, пытаясь уползти в кусты.       Голод у него наступил на второй день пребывания в поместье. — Выпускать пришли или снова издеваться? — Дашков выглядел изможденным. Граф, наблюдавший за тем, как слуги отвязывали руки стригоя, сдержанно улыбнулся. — Почему же сразу издеваться? — он подошел ближе и приподнял голову Дашкова за подбородок, — Вы себя в зеркало видели? Нет? И не стоит. Выглядите так, будто я вас пытал, а не спасал от вашей же губительной природы. И нога у вас…       Руневский поддержал стригоя под локоть, когда тот попытался встать на ноги. Дашков зашипел, но оперся на чужую руку, кривясь и морщась. — Примете душ, отлежитесь — вот тогда отпущу. Постарайтесь только больше себя не кусать, уроборос вы мой домашний, — Руневский снова улыбнулся в ответ на чужой оскал и отпустил стригоя на попечение слуг.       Он ожидал, что Дашков попытается сбежать даже с больной ногой, но с графом ничего не случилось — слуги каждый день подносили освященное вино (которое, впрочем, уносили обратно). Случилось зато с самим Руневским — из-за всех этих переживаний голод наступил на несколько дней раньше. Граф заперся в келье, жег руки четками и старался сосредоточиться только на молитве и вине, но мысли путались и уносились к образу дикого стригоя, связанного и оставленного в подвале.       Он действительно пытался пить свою кровь? Или это вышло случайно?       Руневский поймал себя на том, что поглаживал кончиком языка вытянувшиеся клыки. На слугу, который сунулся проверить, все ли в порядке, он зарычал и едва не сорвался: люди пахли кровью, серебро обжигало, будто в первый голод в монастыре. Граф вздохнул, прикончил уже вторую флягу и снова уткнулся в молитвенник.       А если это работает? Нет, не должно, глупость какая. Или все же проверить? — А я смотрю, дурной пример заразителен, — усмехнулся кто-то за спиной. Руневский поспешно спрятал прокушенную руку за спину и стиснул зубы. — Подите к черту. — Как вы там говорили? Терпение, послушание, губительная природа, — Дашков подошел ближе, как кошка — хромая на одну лапу, правда, но все же, — Или на этот раз вы меня соблазняете? Зачем вы себя обманываете, ваше сиятельство, вы такой же стригой, как и я. Вы тоже хотите крови, только играете с собой в глупое воздержание, потому что не желаете вредить людям. — Замолчите, — Руневский отвернулся, сжимая четки в руках. — Нет уж, моя очередь издеваться, — Дашков дернул прокушенную руку и, обжигая дыханием, слизнул пряные капли, — У вас хорошая кровь. Хотите попробовать?       «Целоваться с клыками — неудобно» — рассеянно думал Руневский, то и дело сталкиваясь с чужими зубами, обводя их языком и мстительно кусаясь. От привкуса крови на языке голод только усилился, но Дашков не отстранялся, пока от поцелуев не заболели губы. Граф глотал холодный и сухой воздух кельи, когда о зубы ударился ледяной металл фляги со святым вином.       Голод, который обычно проходил за пару дней, растянулся на неделю.

***

— Это что? — Будущие пельмени, — Руневский кивнул на раскатанное тесто, — Развивает мелкую моторику и объясняет, почему вы все еще живете у меня, хотя так просились на волю. Принесите хотя бы немного пользы вместо кроликов и… того, что еще вы обычно приносите.       Пока все сангвинисты охотились на стригоев, Дашков охотился на дичь ради забавы. Граф уже устал останавливать ловцов, заметивших тень, вихрем несущуюся где-то сбоку. «Я вас рано или поздно подстрелю» — шипел после Руневский, отмахиваясь от кроликов и лисьих шкурок, — «Что тогда вы будете делать?»       «Напьюсь вашей крови напоследок» — неизменно отвечал граф и удалялся в выделенную комнату, чтобы позже вернуться и потребовать благодарностей или крови. Благодарности он получал все же чаще.       Но сейчас Руневскому требовалось хотя бы два часа тишины. — Приступайте, что уставились? — он кивнул на плошку с мясом, — Только не вздумайте наесться сырого фарша. Я буду следить.       Кажется, первые полчаса Дашков действительно лепил нечто, похожее на пельмени. Но к тому времени, как Руневский в первый раз заявился на кухню, чтобы проверить, на подносе перед ним лежали ровные ряды мужских половых органов.       Судя по движениям пальцев, стригой начал вылепливать женские. Получалось на удивление похоже. — Развлекаетесь, — вздохнул Руневский и наклонился, чтобы поцеловать. Он уже научился мастерски отстраняться ровно в тот момент, когда Дашкову приходило в голову его укусить, — Я ведь вас это съесть заставлю, господин Дашков… Ну вы еще лизните меня в знак согласия!.. Вам что-нибудь известно о фигуральных выражениях?!       Стригой фыркнул и посадил на его щеку белую кляксу.