Его желание

Июньская ночь медленно опустилась на город, поглощая его во мрак. Солнце уже давно скрылось из виду за линией горизонта, оставив после себя лишь тусклый оранжевый отсвет. Вскоре единственным освещением остались лишь хозяйка Луна, уже занявшая свой ночной пост на тёмном небосводе, и окружающие её тысячи небесных светил. Ночная странница и её верные спутницы-звёзды, чутко охраняющие ночные законы и порядки, людские сны и их любовные похождения. Здесь, на одном из самых высоких холмов, казалось, что они настолько близко, лишь руку протяни - и одна из них уже лежит в твоей ладони. Будто бесконечно огромный чёрно-синий гобелен растянулся над их головами, унося далеко-далеко в собственные мысли и мечты и позволяя ненадолго отвлечься от тяжкой бренности бытия. Городской шум остался где-то за километрами от них, слышно было лишь лёгкое дуновение ветра и тихое дыхание человека, сидящего рядом. Длинные колосья щекотали руки и щёки, а шелест листвы большого дуба, под которым они сидели, позволял успокоиться и просто насладиться чудесным полнолунием. Тут, вдали от города и посторонних людей, наедине с природой и друг другом они могли расслабиться, не думая ни о чём. Вокруг ни души, лишь поле, усеянное деревьями и рожью. Чудесное время. Чёрные, слегка отросшие пряди, небрежно обрамляли белоснежное лицо, делая его ещё более бледным, длинная чистая шея, острые ключицы, выпирающие из-под тонкой ткани тёмно-серой футболки. Неприкрытые руки лежали по бокам от худощавого тела, расположившегося на ещё не утратившей дневного тепла земле, которые так и хотелось держать в своих и никогда больше не отпускать. А глаза!.. Словно два сверкающих аметиста, которые даже в темноте сияли, как при свете дня, они глядели с такой теплотой, которую ещё никому, кроме блондина, доселе увидеть не удавалось и не удастся. Мягкий лунный свет отражался в чёрных зрачках, будто два драгоценных камня вместо глаз вкраплены в большие глазницы. Он прекрасен. – Если бы я был бессмертным, я бы вырезал твои восхитительные очи и поместил их в формалин, чтобы любоваться ими вечность, – прошептал блондин, обхватывая талию Фёдора руками, и нежно поцеловал в висок Комплименты у него не совсем стандартные, но Достоевского они заставляли смущённо улыбаться и отводить взгляд, показывая совершенно другую, запертую ото всех, кроме Николая, в самом тёмном и нижнем подвале его сознания, сторону его характера. Рядом с ним юноша не боялся быть открытым и мягким, не пытался скрыть эмоции под маской холодности и безразличия. Пересмешник обожал его такого - живого и улыбающегося. Обожал этот лёгкий румянец на мертвенно-бледных щеках, острые скулы, чёрные волосы, что ниспадали по обеим сторонам от его лица. Не существовало такого человека, как Фёдор, которого бы Гоголь любил настолько сильно. Ни до этого момента, ни после. Он был для него единственным и неповторимым, и своей жизни без него тот представить и не сможет. Притянув худое тело поближе к себе, Николай сел с ним в обнимку, прислонившись спиной к стволу дерева и накрыв того своим плащом. Всё-таки, время позднее, ветер становился прохладнее, а парень в одной лишь футболке. Как бы не простыл. Он не сопротивлялся, лишь с лёгкой улыбкой вновь заглядывая ему в глаза. Два сияющих в лунном свете топаза смотрели на него в ответ с такой огромной любовью и нескрываемым обожанием, что вокруг шута едва ли не сердечки в воздухе витали. Его губы мягкие, чуть шершавые и обветренные, со множеством трещинок и парой кровоподтёков. Гоголь не раз наказывал ему использовать бальзамы или гигиенические помады и даже подарил несколько экземпляров, однако Фёдор по непонятным причинам так ими и не воспользовался. Блондин осторожно слизывал капельки крови с вновь открывшихся ранок на губах Достоевского, слегка покусывал их и нежно целовал, пока руки его свободно гуляли по телу объекта воздыхания. Тот неспешно отвечал, позволяя партнёру взять доминирование в этой ситуации и доверяясь ему. Пусть это был не первый их поцелуй, всё же некоторая неловкость в их действиях присутствовала, мешая чувствам выбраться наружу полностью. Хотя и поцелуем это не назовёшь. Всего лишь маленький "чмок", если можно так выразиться. Николая это неимоверно раздражало, хотелось эти стальные оковы, что сдерживали все эмоции и всю ту страсть, которую он чувствовал к брюнету, поскорее сбросить и просто наслаждаться любимым человеком. Но в то же время и принуждать он его не хотел, ожидая, пока он сам будет готов и, наконец, даст добро. Не изверг же. А добро он уже дал. Ровно четыре секунды назад, когда беспардонно влез языком в чужой рот, обхватив тонкими белоснежными руками его шею. Гоголь даже опешил от таких действий со стороны Фёдора, однако уже через пару мгновений перехватил инициативу на себя и усадил его к себе на колени, поспешив ответить на столь глубокий и неожиданный порыв. Его руки нежно скользили по выпирающим косточкам рёбер, впалому животу и холодной коже спины под футболкой, на которой от таких тёплых прикосновений пробежала волна мурашек. Его тело настолько худое и хрупкое, что чуть надавишь - и вот-вот сломается. Ах, Фёдор... Поцелуй был тягучим и сладким, словно карамель, заставляя бабочек не просто порхать, а метаться в разные стороны, отчаянно требуя продолжения. Слышались тихие вздохи и причмокивания, что вгоняло стеснительного брюнета в краску, а шут на это только ухмылялся сквозь поцелуй, не сбавляя при этом напора. В животе приятно скручивались сложнейшие морские узлы, а такое, казалось бы, простое действие моментально вскружило обоим головы, опьяняя похлеще любого алкоголя. Весь тактильный голод и дикая жажда друг друга отражалась в горячих касаниях чувствительных мест и оголённых участков кожи, заставляя отключиться от всего мира и сосредоточиться на одном-единственном человеке, находящемся перед собой. Николай стал спускаться ниже, через подбородок к шее, выцеловывая абсолютно каждый миллиметр на своём пути и глубоко вдыхая его запах. Лёгкий хвойный аромат с примесью мандаринов - он обожал его. И не из-за новогодней атмосферы, а потому что именно так и пах возлюбленный. Ощущение близости и родного тепла будоражило сознание так, что хотелось визжать во всю глотку. Достоевский же тихо вздыхал и выгибался, когда чувствительной кожи касался горячий язык Пересмешника, при этом лишь сильнее прижимаясь к нему самому. Новая волна жара опалила и без того красные щёки, тонкая, полусухая дорожка чужой слюны протянулась от рта к шее, а на лбу появилась лёгкая испарина. Таким его ещё не видел даже сам виновник этого состояния, чему только тихо рассмеялся и резко сменил положение, оказавшись сверху над придавленным к земле Фёдором. А неплохой вид открылся ему с этого ракурса. Чёрные волосы растрепались по земле, полусогнутые руки лежали над головой, а их владелец, щёки коего сплошь покрыты румянцем, вновь облизнул и без того влажные губы. Грудь спешно вздымалась и опускалась, требуя передышки, а по-прежнему белоснежная шея так и манила своей соблазнительной чистотой, будто напрашиваясь на пару отметин от Николая. Ну как тут отказать? Тёплый влажный язык вновь коснулся бледной кожи, и снова этот дивный, дурманящий аромат, от которого блондину едва ли не в прямом смысле сносило крышу. Металлический вкус чужой крови почувствовался на кончике языка, и над самым ухом раздался болезненный, но в то же время полный удовольствия стон. Ярко-красная метка, сочащаяся мелкими капельками крови, украсила девственно-чистую шею брюнета, бесстыдно красуясь на самом видном месте, будто подпись. А к любой подписи, как водится, прилагается печать или штамп. И Гоголь решил это правило не нарушать, оставив чуть пониже, на плече, выразительный бордовый засос. И снова этот дивный, ласкающий слух, сладостный стон его пассива, чуть ли не сгорающего от смущения и лёгкого возбуждения. Блондин готов был отдать жизнь, лишь бы видеть удовольствие в этих глубоких глазах каждый день и каждую ночь, лишь бы только парень был с ним. О большем он и мечтать не смел. Его румянец на щеках и лёгкая полуулыбка заметно контрастировали на фоне общего впечатления об этой неприступной и закрытой личности, снимающей свою маску лишь наедине с избранным человеком. Холодный, он почти не разговаривал с Николаем на людях, относясь к нему не более, чем к просто знакомому или коллеге по работе. И моменты подобной близости он ревностно хранил в своей памяти. Хранил на пьедестале с табличкой "Смысл жизни" в своём сознании образ стеснительного, улыбающегося и краснеющего Фёдора. Брюнет сжал костлявыми пальцами толстовку шута, когда клыки снова сомкнули кожу его шеи, и выгнулся, а из его рта то и дело вылетали обрывистые стоны. Как же он, всё-таки, восхитителен... Здесь, в чужих объятиях, под мягким светом луны и ливнем поцелуев, Достоевский чувствовал себя самым желанным и любимым человеком на свете. Николай был тем человеком, что кардинально изменил его натуру, принёс красок в серый и заунывный склеп под названием "Жизнь". Он не отступился перед непоколебимой скалой его характера, постепенно прогрызая проход к его сердцу и таки добившись своего. И именно этот человек был для него единственным, тем, с кем хотелось разделить радость и муки печали. Тем, кому хотелось отдаться с головой, не думая ни о чём. На высоком холме, с коего видны далёкие очертания города, под мягким лунным светом двое влюблённых слились в одно целое, утопая друг в друге и требуя большего. А в тишине ночи отчётливо раздавались чуть приглушённые, но такие сладостные стоны и вздохи, что неимоверно хотелось сорваться и овладеть их источником. Что, собственно, Гоголь и поспешил сделать.