Девушка которую ты покинул. Часть первая.

Сен-Перрон

Октябрь 1916 г.

Мне снилась еда. Хрустящих балеты, выдержанный сыр с промытой корочкой, виноград и сливы в тазах. Но как только я протянула руку, чтобы взять тяжёлую гроздь, сестра остановила меня. — Убирайся! — пробормотала я. — Я хочу есть! — Софи, просыпайся! От одного вида сыра у меня потекли слюнки. Я собиралась намазать реблошон на тёплый хлеб и заесть виноградом. Во рту уже стоял его сладкий вкус, я вдыхала терпкий аромат. Но всё испортила сестра, проходившая руку мне на запястье. Запахи тут же испарились, а тарелки исчезли. Я пыталась дотянуться до них, но они попались, как мыльные пузыри. — Софи! — Что?! — Они взяли Орельена. Я перевернулась на бок и недоуменно заморгала. У сестры на голове, так же как и у меня, был надетдля тепла хлопковый чепец. Даже в неверном свете свечи я видела, что она бледна как смерть, а глаза расширились от ужаса. — Они взяли Орельена. Там, внизу. Снизу раздавались мужские крики, голоса гулко разносились по вымощенному камнем внутреннему двору, в курятнике громко квохтали куры. Несмотря на непроглядную темень, я чувствовала, как воздух прямо-таки дрожит от напряжения. Я села на кровати, подробнее завернувшись в ночную рубашку, и попыталась зажечь свечу на прикроватном столике. Потом бросилась мимо сестры к окну и увидела во дворе солдат, хорошо заметных в свете фар военного грузовика, и своего младшего брата, закрывшего голову руками в напрасно попытке защититься от обрушивающихся на него со всех сторон ударов оружейных прикладов. — Что происходит? — Они узнали о свинье. — Как?! — Должно быть, месье Сюэль донес на нас. Я услышала из крики из своей комнаты. Они говорят, что заберут Орельена, если то не скажет, где свинья. — Орельен будет молчать, — ответила я. Мы вздрогнули, точно от боли, услышав, как вскрикнул наш младший брат. Я посмотрела на сестру и с трудом узнала ее. Она выглядела на все сорок пять, хотя ей было двадцать четыре. Я прекрасно знала, что у меня на лице написан такой же страх. Случилось то, чего мы боялись. — С ними комендант. Если они найдут ее, — дрожащим голосом прошептала Элен, — нас всех арестуют. Ты ведь знаешь, что случилось в Аррасе. Они накажут нас, чтобы другим неповадно было. Что тогда будет с детьми?! Мысли путались. Страх, что брат может заговорить, лишал возможности соображать здраво. Я выбросила на плечи шаль и на цыпочках подошла снова к окну, чтобы ещё раз посмотреть, что происходит во дворе. Приход коменданта говорил о том, что к нам забрели не просто пьяные солдаты, жаждущие дать выход чувству неудовлетворенности путем раздачи тумаков и угроз. Нет, на сей раз мы действительно были в беде. Его присутствие свидетельствовало о том, что мы совершили серьезное преступление. — Софи, они обязательно найдут ее. В считанные минуты. А тогда… — От ужаса, голос Элен поднялся до крика. — Ступай вниз, — твёрдо сказала я. — Сделай вид, будто ничего не знаешь. Спроси, в чём провинился Орельен. Поговори с комендантом. Постарайся его отвлечь. Тяни время, чтобы я все успела, до того как они ворвался в дом. — А что ты собираешься делать? — Иди! Но ничего им не говори. Поняла? И от всего отпирайся! После секундного колебания сестра, подметая пол подолом ночной рубашки, побежала по коридору. Страх холодной рукой сжимал горло, а ответственность за судьбу семьи тяжелым бременем давилана плечи. Я бросилась в отцовский кабинет и принялась лихорадочного рыться в недрах массивного письменного стола, выбрасывая содержимое ящиков на пол: старые пищущие ручки, клочки бумаги, детали от сломанным часов, и какие-то счета, — пока наконец, не нашла то, что искала. Затем сбежала вниз, открыла дверь в погреб и спустилась по холодным каменным ступеням. Я подняла тяжелый засов двери, ведущий в соседний погреб, откатила в сторону пустую бочку и открыла дверцу старой чугунной печи для выпечки хлеба. Поросенок, лежавшийна соломенной подстилке, сонно заморгал глазами. Он встал на ноги, посмотрел на меня и недовольно захрюкал. Я наверное уже рассказывала историю этой свиньи? Мы стянули ее во время реквизиции на ферме месье Жирара. Милостью Божьейон отбился от стада свиней, что немцы загоняют в кузов грузовика, и мгновенно нашел приют под пышными юбками старой мадам Полин. Мы неделями откармливали его желудями и объедками в надежде, что, когда он нагуляет все, мы сможем пустить его на мясо. Снаружи снова донесся короткий вопль брата, затем — торопливый умоляющий голос сестры и резкий окрик немецкого офицера. Поросенок вполне осмысленно посмотрел на меня умными глазами, словно уже знал, что его ждет. — Прости, mon petit, — прошептала я. — Но у меня нет другого выхода. — И с этими словами отпустила руку. Затем я разбудил Мими, велев ей идти за мной. Она посмотрела, как я беру на руки ее грудничка-братика, выскользнула из кроватки и доверчиво вложила крошечную ручонку в мою руку. Взглянув из-под каменного свода задней двери и, увидев коменданта, я заколебалась. Это был не господин Бекер, которого мы хорошо знали и глубоко презирали, а какой-то высокий стройный мужчина. Даже в темноте я сумела разглядеть на его лице наличие интеллекта, а не воинствующей серости. Новый комендант с интересом смотрел на наши окна, возможно уже прикидывая в уме, не пойдет ли наше жилище для постоя. Оно было явно лучше, чем ферма Фурье. Комендант, похоже, хорошо понимал, что наш дом, расположенный на возвышенности, дает ему прекрасный обзор всего города. А кроме того, у нас имелись конюшни и десять спален. Элен лежала на брусчатке и, раскинув руки, закрыла собой Орельена. Один из солдат скинул ружье, но комендант жестом остановил его. — Встать! — приказал он. Элен неловко отползла назад, подальше от коменданта. Ее лицо исказилось от ужаса. Я почувствовала, как Мими, увидев мать, еще крепче сжала мою руку. Я ответила ей легким пожатием. После чего, я сделала шаг вперед и произнесла звенящим голосом: — Что, ради всего святого, здесь происходит? Комендант, явно удивлённый моим тоном, бросил взгляд в мою сторону. Он увидел вышедшую из-под свода двери молодую женщину с ребенком у подошла и запеленутым младенцем у груди. В душе я родилась, чтобы комендант не услышал, как громко стучит мое сердце. — Ну а теперь за какой такой проступок ваши люди решили нас наказать? — обратилась я прямо к нему. Наверняка ни одна женщина не осмкливалась с ним так разговаривать. Похоже, он не слышал ничего подобного с тех пор, как покинул дом. Все словно онемели от удивления, и во дворе повисли напряженное молчание. Брата и сестра, лежавший на земле, посмотрели в мою сторону, так как оба прекрасно понимали, чем чревата для нас всех моя строптивость. — Кто вы такая? — Мадам Лефевр. Я заметила, что он явно проверяет наличие у меня обручального кольца. Напрасный труд! Как и большинство местных женщин, я обменяла его на еду. — Мадам, у нас имеется информация, что вы незаконно скрывает домашний скот. Говорил он спокойно, французский его был вполне основным, что свидетельствовало о продолжительном пребывании на крепированной территории. — Домашний скот? — Мы узнали из надежного источника, что вы прячетев доме свинью. Вам, должно быть, известно, что согласно постановлению командования, за укрывательство домашнего скота полагается тюремное заключение. — Я точно знаю, кто именно вас информировал, — выдержав его взгляд, я ответила. — Месье Сюэль. Non? Комендант повернулся к одному из своих подчиненных. У того забегали глаза, что только подтвердило мои подозрения. — Господин комендант, месье Сюэль наведывался к нам по крайней мере два раза в месяц, чтобы убедить нас, что в связи с отсутствием наших мужей мы нуждаемся в его заботе и внимании. Но поскольку мы пренебрегли его добротой, он отомстил нам, начал распучкать сплетни и даже угрожать нашей жизни. — Власти пользуются только заслуживающими доверия источниками. — Посмею усомниться, господин комендант, поскольку ваш сегодняшний визит свидетельствует об обратном. В ответ он как-то странно посмотрел на меня и, повернувшись на каблуках, направился к входной двери. Путаясь в длинной рубашке, я с трудом поспевала за ним. Как мне было известно, сам факт, что я столь смело заговорила с ним, не мог быть инкриминирован мне как преступление. — Посмотрите на нас, господин комендант! Разве мы похожи на тех, кто объедается говядиной, или жареной бараниной, или свиным филе? — спросила я, и он уставился на мои костлявые запясття, торчащие из рукавов рубашки. — Неужто мы так разжирелина доходах от нашего отеля? Из двух дюжин кур у нас осталось только три. Три курицы, которые мы имеем счастье кормить и поить, чтобы отдавать вашим людям яйца. Мы же сидим на скушно пайке, определенном для нас немецкими властями: немного мяса и муки, которых раз от разу становится все меньше, да хлеб из зерна с отрубями, что даже на корм свиньям не годится. Но он уже шел по коридору. Поколебавшись, он открыл дверь в бар и пролаял какой-то приказ. Выросший словно из-под земли солдат протянул ему лампу. — У нас нет молока для младенцев, наши дети плачут от голода, мы болеем от недоедания. А вы тем временем заявляетесь посреди ночи, угрожаете двум беспомощным женщинам, жестоко обращаетесь с невинным мальчиком, бьете и запугиваете нас только потому, что бесчестный человек распустил слух, будто мы жируем! У меня тряслись руки. Младенец извивалсяи дергался. Я поняла, что от нервного напряжения слишком сильно сжала его. Тогда я, слегка попятившись, поправила шаль и успокоила малыша. Затем подняла голову, не в силах скрыть звучащиев голосе горечь и злость. — Тогда обыщите наш дом, господин комендант. Переверните его вверх дном и разрушьте то немногое, что еще уцелело. Можете обшарить и надворные постройки — те, которые ваши солдаты пока не успели пустить на дрова для собственных нужд. Надеюсь, когда вы найдете свою мифическую свинью, они смогут хорошо пообедать. Я стойко выдержала непроницаемый взгляд коменданта, чего он явно не ожидал. Посмотрев в окно, я увидела, что сестра в надежде остановить кровь промокает подолом раны Орельена. Когда мои глаза привыкли к темноте, я заметила назначенное выражение на лице коменданта. Опешившие солдаты ждали его распоряжений. Он мог приказать им разобрать дом до основания и арестовать нас всех, в наказание за внезапную вспышку моего гнева. Но я прекрасно понимала, что сейчасон думает о том, не ввел ли его в заблуждение месте Сюэль. Комендант был явно не тот человек, который любит, чтобы его ставили в дурацкое положение. Когда мы с Эдуардом играли в покер, он всегда со смехом говорил, что со мной лучше не связываться, так как по моему лицу невозможно было ничего понять. И сейчас я напомнила себе о его словах, поскольку вела самую важную игру в своей жизни. И вот так мы стояли, глядя друг другу прямо в глаза. Казалось, весь мир на секунду зыстыл вокруг нас. Мы сошлись лицом к лицу, и каждый из нас поставил на правду. — Что это? — Что именно? Комендант поднял лампу повыше, и в тусклосвеик нашим глазам предстала картина: мой портрет, который Эдуард написал, когда мы только-только поженились. Именно такой я и была в наш первый год: густые волосы блестящей волной лежат на плечах, кожа чистая и сияющая, уверенный взгляд женщины, которая знает, что любима. Несколько недель назад я принесла портрет из скромного места и повесил здесь, заявив, что будь я проклятие, если позволю немцам решать, на что мне смотреть в моем доме, а на что — нет. Комендант поднял лампу повыше, чтобы лучше разглядеть картину. «Не вешай ее сюда! — предупреждала меня Элен. — Накличешь беду». Наконец, с трудом оторвав глаза от портрета, он повернулся ко мне — Портрет писал мой муж, — объяснила я, сама не понимая зачем. Возможно, из-за желания дать выход благородному гневу. Возможно, из-за плачущей белокурой девчушки, что держалась за мою юбку. А может быть, за два года оккупации и самому коменданту надоело сторожить нас за малейшую провинность. Оторвав глаза от носков сапог, он задержал взгляд на картине: — Мадам, полагаю, каждый из нас обозначил свою позицию. Но разговор еще не закончен. Однако сегодня я вас больше не побеспокою. Он заметил плохо скрытое изумление на моем лице и явно остался этим доволен. Видимо, ему было достаточно того, что я почувствовала себя обреченной. Да, в уме и признательности ему не откажешь. Так что впредь мне следовало быть осторожней. — Солдаты, кругом! Солдаты послушно развернулись, промаршеровали к грузовику и очень скоро превратились в неясные силуэты в свете фар. Я проследовала за комендантом, остановившись на пороге. Последнее, что я услышала, был его приказ водителю ехать в город. Мы молча смотрели, как военный грузовик, освещая себе путь фарами, ползет обратно по разбитой дороге. Элен с трудом поднялась на ноги, поднесла сжатую в кулак руку ко лбу, глаза ее были закрыты. Орельен взял за руку Мими и теперь неловко топтался возле меня, явно стыдясь своих детских слез. Я терпеливо ждала, пока вдали не сохнет она мотора. Наконец грузовик с протестующим воем взобрался на гору. — Орельен, ты как? — ощупала я его голову. Поверхностые раны. И кровоподтеки. Кем же надо быть, чтобы так наброситься на безоружного мальчика?! — У меня ничего не болит, — скривившись, ответил он. — Им не удалось меня запугать. — Я думала, он тебя арестует. Думала, нас всех орестуют. — подала голос сестра. Смахнув слёзы, она с вымученной улыбкой наклонилась обнять дочь. — Глупые немцы! Пришли нас попугать. Так ведь? А твоя глупая мамочка испугалась. — (Малышка очень серьезно, молча смотрела на мать. Интересно, услышу ли я еще когда-нибудь ее смех?) — Простите. Я уже в порядке, — продолжила Элен. — Пошли в дом. Мими, у нас еще осталось немного молока. Сейчас я тебя согрею. — Вытерев руки об окровавленную ночную рубашку, она протянула их ко мне, чтобы забрать младенца: — Давай я возьму у тебя Жана. И тут я почувствовала, что вся дрожу, будто только теперь осознала, как все же, должно быть. Ноги сразу стали ватными, словно вся их сила ушла в булыжник. Мне срочно нужно было присесть. — Да, — кивнула я. — Думаю, так будет лучше. Сестра отдернула руки и вскрикнула. В одеяльце был аккуратно завернут поросенок, и только розовый пятачок с щетинками торчал наружу. — Жан спит наверху, — сказала я. Чтобы не упасть, мне пришлось прислониться к стене. Орельен заглянул сестре через плечо. Оба они, онемев, смотрели на поросенка. — Он что, мертвый? — Нет. Под хлороформом. Я вспомнила, что в кабинете отца сохранилась бутылочка. Осталась еще с тех времен, когда он коллекционировал бабочек. Но нам необходимо найти для него другое место, прежде чем они вернутся. И тогда Орельен растянул губы в скупой улыбке. Элен наклонилась, чтобы показать Мими спящего поросенка, и та довольно улыбнулась. — Неужели ты всё это время держала на руках поросенка? Прямо у них перед носом?! А потом еще и устроила им разнос за то, что пришли сюда! — словно не веря себе, воскликнула она. — Прямо перед их свиными рылами, — вставил Орельен, к которому вернулась его обычная бравада. — За! Ты держала его прямо у них перед рылом. Я опустилась на холодный булыжник и захохотала. Я уже не знала, то ли смеюсь, то ли плачу. Брат, похоже решивший, что у меня истерика, взял меня за руку и сел рядом. Ему исполнилось четырнадцать. Он мог разозлиться совсем как взрослый мужчина, но иногда совсем по-детски нуждался в утешении. Элен до сих пор пребывала в глубокой задумчивости. — Если бы я только знала… — начала она. — Софи, как тебе удалось стать такой смелой? Кто тебя такой сделал? Ведь когда мы были детьми, ты была тихой как мышка! Но я не была уверена в том, что знаю ответ. Потом, когда мы наконец вернулись в дом, Элен принялась возиться с кастрюлькой для молока, а Орельен — смывать кровь с разбитого лица. Я застыла перед портретом. Девушка… Девушка, на которой женился Эдуард, смотрела на меня с тем выражением, которое я перестала узнавать. Он заметил его у меня раньше других: эта улыбка говорила о тайном знании или об удовольствии, полученном или подаренном другому. Когда парижские друзья Эдуарда удивлялись, как тот мог влюбиться в простую продавщицу, он только улыбался в ответ, поскольку уже тогда разглядел во мне то, что не видели другие. Но я так и не выяснила, знал ли он, что загадочным взглядом я обязана только ему. Постояв перед портретом несколько секунд, я вспомнила, каково было быть той девушкой — не терзаемой голодом и страхом, а занятой исключительно мыслями и минутах, которые она проведет наедине с Эдуардом. Я вспомнила О том, что мир полон красоты и в нем существуют такие вещи, как искусство, радость и любовь, а не только страх, суп из красивы и комендантский час. И глаза девушки на картине напомнили мне об Эдуарде, а том, что я стойкий оловянный солдатики и у меня ещё осталось достаточно сил, чтобы воевать. Клянусь тебе, Эдуард, когда ты вернешься, я снова стану той девушкой, портрет которой ты написал.