I wanted to leave

      «Нестабильный». Так меня называли вполне стабильно. Знаешь, когда мне было особенно обидно, я думал, что это все равно что быть ветром. Кто знает куда летит ветер? У него нет ни планов, ни целей, ни понятий. Он просто движется в пространстве (и может быть пытается найти свое место). Так вот, я – просто ветер. В твоей голове, в своей. Шипение, что давит на виски. Холод, что першит в горле.       – Ты молчишь, – тихий медовый голос над правым ухом.       – Неправда.       – Тогда ты слишком шумный, – битые коленки опускаются на асфальт, тонкие пальцы поправляют футболку на моих плечах, пахнет горечью травы.       Я смотрю на тебя с земли, проминая затылком почву. Странный. Я ведь тебя не знаю.       Ты умеешь петь. Я узнал об этом под дверью ванной. Той облупленной и серой. Как уж так получилось, что ты оказался за ней, я не узнаю никогда. («Ты не умеешь готовить, мне негде жить. Это бинго, Крис. Судьба, если хочешь»)       Судьба. Ты часто плел про судьбу, таскал на шее Фортуну и клялся, что мы бы встретились в любом случае, в любой вселенной. Я верил. Верю. А что мне остается?       «Я ведь тоже всю жизнь один. И ты это знаешь. Я не боюсь твоих страхов и тем более твоей силы, у меня своего дерьма не меньше».       Не бояться меня. Глупость какая, Минни. Нестабильным оказался ты. Мой тихий теплый ветерок, что смертоноснее ураганов.       – Меня уволили, Крис. Я сказал, что они все тупые мудаки, которым лучше бы больше не попадаться мне на глаза, – на колени падает несколько листов с подписями и печатями, – Деньги все равно не выплатят, так что хоть какое-то удовлетворение.       – И куда ты теперь, Минни?       – Пока шел до дома, увидел магазин с какой-то бесполезной дрянью. Теперь я продавец, и у меня есть тайный угол с календариками.       – Будешь таскать нам гирлянды и семена непонятных растений?       – Именно так. Вырастим какое-нибудь инопланетное говно и будем продавать волшебство на городском рынке.       Я не заметил, когда «мы» стало нормой, когда ты перестал уезжать из моей квартиры, когда в ней и правда появились неопознанные бесполезные предметы (купленные или украденные позаимствованные), когда я стал каждое утро вдыхать запах травы, зарываясь носом в твою шею.       – Ты нормальный, Крис. Самый нормальный из всех, кого я встречал.       Колкое «нестабильный» все еще шуршало у меня в голове.       – Нет, ты не понял, я имел в виду нор-маль-ный, – по слогам, повернув к себе мое лицо.       – Я понял, Сынмин, по-нял, – какие же красивые у тебя черты, каждый миллиметр ощущается как патока, как растаявший шоколад. Оторваться невозможно: ни от твоих глаз, ни от твоих губ и кожи. Тепло.       – Если бы.       Я хотел уйти. Всегда хотел уйти. Каждое ясное утро, которое подсвечивало твои подрагивающие ресницы. Представлял билеты на поезда или самолеты даже когда дышал тебе в губы. Почему? Потому что видимо действительно ничего не понял.       А дошло, когда нашел записку, но не нашел тебя.       «Послушай меня сейчас очень внимательно. Кристофер, ты стоишь всего того, что делаешь, но это не значит, что с тобой что-то не так. Так. Именно, черт тебя дери, так.       Ты все время боишься, что я сбегу от тебя. Зачем оно мне? Какой смысл уходить, если я тебя нашел? Я здесь. Всегда здесь. Или там. Везде, где тебе нужно.       Ты можешь идти, если хочешь. Я не держу, я – не гребаные цепи. Но я тебя жду. Ты можешь вернуться. Тебе есть куда. Я есть. Мы есть.»       Ты – семнадцатый в моей жизни город, Сынмин. Ты – мой первый дом.       Я вырастил те семена. Это колокольчики, Минни.       Я хотел уйти.       Вернись, пожалуйста.