Потухшее солнце

В полусумраке спальни раздался хриплый кашель. Это вырвало Даля из замкнутого круга мыслей, и он, наконец, обратил свой взор на затухающее Солнце. На диване лежало измученное тело. Впавшие глаза его были полуприкрыты в ожидании. В ожидании приговора, который должен был вынести, стоявший перед ним Даль. Ещё сиял последний огонёк надежды, тусклевший с каждой томительной секундой ожидания. Владимир тщательно осмотрел каждый миллиметр этого хрупкого тела, ещё раз всё перепроверил, и… И снова ударился об отчёт императорского лейб-медика. «Раздробления подвздошной и в особенности крестцовой кости — неисцелимы» — крутились в голове неутешительные выводы. В горле пересохло, язык отказывался шевелиться, кулаки дрожали. Владимир, несмотря на все доводы, искал ту живительную искру, которая исправила бы положение чудом, только бы Саша не умер! Но Саша снова прервал его мысли, коснувшись ладони. Потерявший всякое терпение, он одними только искусанными в кровь губами прошептал: —Брат Даль… Скажи мне правду… скоро ли я умру? Эти слова, как выплеснутое за шиворот ведро колодезной воды, оказали отрезвляющее действие на Владимира. Он вздрогнул, широко распахнув глаза, крикнул в исступлении: —Мы за тебя надеемся ещё! Но тотчас осознав, что он теряет здравость ума перед безнадёжно больным, чего не позволяло врачебное воспитание, попытался успокоить свой ум, и чуть более бесстрастно прошептал: —Право, надеемся. Солнце болезненно улыбнулось и к счастью для Даля попросило воды. В мгновение ока Владимир оказался за дверью. Его тяжёлое дыхание шумом застилало уши, а биение сердца гулко отдавалось в висках. Этот человек, который уже много лет работал врачом, совершенно не мог узнать себя. За годы практики никогда он так не хотел упасть на колени перед полубездыханным телом и молить его бороться, чтобы жить дальше, чтобы не бросать его, Владимира Даля, сказочника Казака Луганского. Но вдруг лучом света спустилось осознание: Саша впервые обратился к нему на «ты». И он сам, даже не заметив, ответил ему тем же. «Я побратался с ним, уже не для здешнего мира» — мелькнула краткая печальная мысль, обращённая больше к провидению, чем к самому себе. Слезы уже готовы были хлынуть рекой из сизых глаз, но взволнованный топот Никиты, крепостного, раздавшийся в тишине уже скорбящей квартиры, прервал эту борьбу. —Воды, — проглотив ком в горле, через силу Владимир повторил просьбу и тут же услышал положительный ответ, в виде поспешных шагов. Когда же Казак Луганский вернулся в комнату с кувшином, то нашёл Солнце в престранном положении: откинув одеяло, он, бледный и в поту, беспомощно озирался, отхаркивая кровь. Оставив кувшин на комоде, врач подбежал и, осторожно придерживая, помог дуэлянту справиться с приступом кашля. Владимир просто не мог сейчас думать ни о чём: ни о том, что его рука полностью утонула в кудрях Солнца, ни о том, что на его коленях лежит Солнце, ни о том, что всё его платье залито кровью Солнца. Но голова Саши в этот момент была заполнена одним желанием. Как только получилось заговорить, сжав Далю руку, он прохрипел: —Владимир! — Он замолк, прерванный очередным приступом кашля, снял свой талисман и бережно вложил его в руку уже не способного сохранять самообладание Даля, — мой перстень… теперь твой. Владимир прекрасно знал, как трепетно Саша относился к своему кольцу, и попытался возразить, но встретился с ответным протестом в виде руки закрывающей его рот. Этот жест мог значить лишь одно: Солнце потухло раньше, чем ему было суждено остыть.