Она-Гардемарин

Проехав Тверь, кучер отказался дальше везти Аню с Сашей,так что им пришлось самим идти до Петербурга— то пешком,то как повезет . Иногда в деревнях пускали на ночлег в сени—но это не так уж и плохо. Иногда ночевали на сеновале, иногда строили шалаш из еловых веток. Один раз переночевали в хижине охотников. Дело было после полудня, Беловы шли через лес. —Аня,я все хочу спросить — чем тебе Никита понравился?— Саша посмотрел на девушку,не переставая идти,но шаг немного замедлил,—да,ты рассказывала про него многое,но я так и не понял за что ты его полюбила. —Какой ты непонятливый,— удивлённо посмотрела на него Аня с капелькой осуждения,—а вот ты скажи что тебе в нем нравится. —Ну ты и хитрюга,— Александр остановился, задумавшись,—хмм..ну он милый,а ещё умный. —И почему вы с ним не пара?—ухмыльнулась девушка,на что получила толчок в бок,—эй! Я же правду сказала. —У меня есть Анастасия,— слегка нахмурился тот. —И из-за того что она в беде ты стал чаще кусать костяшки пальцев?— парировала сестра,слегка наклонив голову. Да,у Саши была такая привычка,от которой он не мог избавиться,как ни крути —кусать костяшки пальцев. Уже и горчицей их мазал —он забывался и все равно их кусал. Иногда даже бывало, до крови кусал,и Аня обрабатывала образовавшиеся ранки, сказав один раз:" Может тебе щелбан давать когда будешь снова их кусать? А то так можно дойти и до заражения." —Хах,ну можно и так сказать. Надо что-то с этим делать. —Так,а чего это мы вообще остановились? Ещё пол леса пройти нужно. —Без понятия,но лучше возобновить путь ,— парень сделав небольшую паузу продолжил ,—как ты планируешь признаться Никите? —А...я не знаю,—она следовала за Сашкой,переступая большие ветки , которые вероятно упали из-за плохой погоды,— думаю сначала надо рассказать что я девушка,а потом уже в любви признаваться. —Мда...трудное дело. Что будешь делать,если это не взаимно?— Белов повернулся назад,смотря на сестру. "Да кого я обманываю? Я же знаю что это взаимно!" —Ну тогда у меня есть ты. И больше мне не надо ,—улыбнулась та. —А ты есть у меня,—улыбнулся тот, а затем чуть не врезался в дерево,но во время Аня его окликнула. Дальше путь они проделали молча,пока не дошли до поля. Цветы на нем были по колено,и вообще поле это было прекрасно. Вечер, заходило солнце,окрашивая небо в розовый, персиковый и красный. Ох,как красивы были закаты на полях! В детстве Беловы часто засиживались там, лишь бы увидеть эту красоту. На поле,где они обычно сидели,был высокий дуб, который летом спасал от жары,а зимой там можно было повесить кормушку для птиц. Вот бы вернуться в то беззаботное время. Сидишь на мягкой траве, положив голову на плечо брата, и наблюдаешь прекрасную картину. А когда стемнеет, бежать домой, чтобы отец не наругал за то ,что задержались до темноты,а то как он говорил бабайка в лес утащит. —Наконец—то поле!Как давно я на нем не была!— Аня побежала на поле и тут же легла на него, вдыхая цветочный аромат и смотря в небо. —Аня ,тут может быть опасно, поэтому лучше быстрее перейти поле,—непонятно от чего так думал парень. —Почему ты так думаешь?— Аня села и стала наблюдать за взглядом , который бегал по округе. Что Саша пытался увидеть —не известно,но мысли Ани прервал выстрел из ружья и она быстро потащила на себя Сашу,тот покорного пустился на траву,которая прятала из обоих. —Вот например из-за этого,—шепотом пробормотал тот,—нас могут убить! —Ты преувеличиваешь,наверняка это охотники возвращаются домой. —Я слышал где-то здесь шорохи. Будь внимателен,сынок,—послышался старческий голос из лесу. —Все впорядке,это охотники,—успокоила Сашу Аня и поднялась с травы,—здравсвуйте,вы охотники,верно? Неизвестный ей парень резко направил на неё ружьё,но не выстрельнул. —Воу, спокойно,—она медленно подняла руки,—все впорядке. —Ох, простите моего сына. Он не хотел в вас стрелять,просто мы думали что здесь бегает какая-то птица,вот и насторожились,— сказал мужчина лет 50,— меня зовут Сергей Разумовский,вы правы,я местный охотник. —Оу, здравствуйте,—Саша тоже поднялся с травы,—я Александр,а это мой брат Максим. —Приятно познакомиться,я Виктор,— сказал парень,как поняли Беловы это Сын Сергея. Немного поговорив, охотники решили предложить переночевать у них, а потом проложить свой путь. Так они и поступили. Утром они направились к деревне,а там уже от нее пешком за дня три дойдут до Петербурга,а если повезёт —то на карете смогут быстрее дойти. Переночевали они у священника, который утром показал им дорогу. —Там болото. Все делают большой круг,а вы напрямик идите и следите чтобы солнца светило вам в правую щеку. Дальше будет тропинка,она приведёт вас к нужному месту,—пояснил священник. Ребята его поблагодарили и отправились в путь. Путь был странным. В ходе пути солнце стало светить в затылок,а то и вовсе в левую щеку, тропинка потерялась и Беловы решили идти напрямик,но вскоре заблудились. Бродили до самой ночи, пока не дошли до какой-то кареты, в которой никого не было. Странно. Ребята посмотрели внутрь— открытая бутылка вина,видимо недавно, брошенный плед и всякая еда. Должно быть, хозяева этой кареты быстро выходили из неё. Взяв два яйца, Саша и Аня перекусили ими и легли спать на карете. Ночью послышались крики. —Здесь!—крикнула проснувшаяся Аня. —Ох, спасибо что помогли найти нам эту карету! —прибежал мужчина,с красными щеками от бега, а ч ним ещё двое, наверное кучеры. В дальнейшем они помогли этому весёлому человеку вытащить его карету из грязи . —Боже,на кого мы похожи! Ну и ладно,почистимся утром,—сказал неизвестный,осмотрев Сашу, Аню и себя,—с кем имею честь? —Курсанты навигацкой школы Максим и Александр Беловы,—представил их Белов младший. —Приятно познакомиться, граф комаров к вашим услугам. С ним они проделали весь путь до Петербурга. Во время поездки терпеливо слушали его рассказы про Лондон, Париж и Россию. Как оказалось, Комаров едет в Лондон и везёт некоторые ценные вещи, спрятанные в большом сундуке под сиденьем. Вот пришло время расставания. — Я очень надеюсь, Александр и Максим,что наши пути ещё пересекутся. Спасибо,что были моими собеседниками, без вас бы моя поездка была бы все время скучной,—граф каждому пожал руку . —Да что вы,не стоит благодарности,—улыбнулся Саша. —Да..а можете оказать небольшую услугу?—осторожно спросил Макс. Комаров, немного нахмурился,но он быстро попытался это скрыть. "Петух накрахмаленный. Хорошо что мы с Сашей смогли вытерпеть,а то ой как не любим мы все эти светские беседы и все с ними связанное."—подумалось Максиму. —Чем могу быть полезен? — спросил граф. — Мы бы очень хотели попасть с Максом в лейб гвардию,мы бы хотели узнать,могли бы вы написать рекомендательные письма?— учтиво спросил Александр. (от автора: госпожа Рейгель знала,что Аня притворяется мальчиком,так как она очень хороший друг Федора Белова) —Ну..я могу вас порекомендовать моему опекуну, правда мы с ним давно не виделись,и вряд-ли он в Петербурге. Он написал письмо, правда не указывал имен Саши и Максима, просто писал "позвольте принять сих курсантов" "рекомендую этих курсантов графу Путятину" ну и тому подобное. Они расстались, а Саша и Аня решили найти себе место для ночлега,а дальше уже решим что делать.

***

Алеша и Софья вышли из монастыря рано утром,пока все спали. Ну, может и не все, обычно там кто-то да не спит. Алеша хромал,но пытался не подавать виду что ему больно,и это почти получалось. Софья же быстро спустилась с холма,на котором был монастырь, и скрылась за столбами могучих деревьев . —Софья!—позвал её Алеша,после того как спустился,— Софья! "Неужто сбежала? Хотя куда она пойдет,но с другой стороны кто ж её знает. —Тише ты! Не кричи так!—вышла из-за деревьев девушка,—если мы хотим бежать — то надо идти быстро, пока не поняли что нас нет. —А я не могу быстрее,у меня ведь нога болит,— пытаясь не сильно злиться сказал Алеша. —Сядь,—холодно сказала Софья, после чего Алексей присел на ближайший камень. Он смотрел,как лучи восходящего солнца отражались на стенах монастыря, верхушки башен светились и вообще весь монастырь выглядел красиво на фоне природы. А может остаться тут, прикидываясь женщиной? Стать монашкой и жить так до конца жизни. Корсак отбросил эти мысли. Софья достала какую-то мазь и стала растирать ногу Алёшки,но она не делала это легонько. —Можно немного понежнее?— попросил гардемарин,но Софья его как будто не слышала. Потом она намазала ногу мазью,туго забинтовала и надела башмаки, которые только что достала из сумки. Алёше стало намного легче. —Легче?— посмотрела Софья на Алёшу,на что получила кивок. Затем она достала из узелка еду, которую взяла с кухни,—это медовые лепешки. Их сама мать Игумения печет. Корсак откусил кусочек, затем запил молоком и удивился от того как это вкусно. Он уже снова подумывал остаться в монастыре, если его каждый день будут кормить этими лепешками. Вообще ему на ум приходили воспоминания,как они сидят с Максимом, Сашей и Никитой у старого дуба, который находился ещё и недалеко от речки, на небольшой подстилке лежат разные овощи: огурцы, помидоры,лук ну и так далее, щи и хлеб. Они сидят на мягкой траве,едят и обсуждают что произошло за день. Но сейчас не об этом. Путь Софьи и Алёшки был долгим: через леса, через поля, нередко и нечасто попадались рынки,на которых они покупали еду. Софья все время спрашивала про Алёшку, откуда у него шпага и вообще откуда приехал. Но когда Алеша спрашивал про Софью,та ничего не отвечала, либо говорила мало. Она даже умывается в одиночестве,чтобы никто не видел. По пути один раз их чуть собаки не загрызли,а другой раз они чуть не поссорились. Случилось это на третий день пути. Утром Алеша собрал хворосту, развел костер, вскипятил в котелке воды. Все хозяйственные заботы сами собой легли на его плечи. Софья и не пыталась ему помогать. Он бросил в котелок ячневой крупы, покрошил лука. —Вставай,— позвал он Софью. — Что хмурая с утра? — А тебе какое дело? — отозвалась Софья, она лежала закутавшись в Алешин плащ и неотрывно смотрела в небо. — Язык у тебя, Аннушка, клеем смазан. Все выспрашиваешь меня, а о себе ни слова. Скажи, за что тебе волосы остригли? Конечно ни слова,ты же ничего не говоришь о себе,хотя сама спрашиваешь про н Але..Анну всё. —А ты ещё откуда?— спросил Алеша в пустоту. Софья насторожилась,она тоже услышала этот голос,— кто ты? Я? Эээ... рассказчик. Представим что этого не было. — Я их сама на парик продала, — быстро ответил Алеша и нахмурился, пытаясь предотвратить последующие вопросы. — На парик… — иронически прищурилась девушка. — А то я не знаю, за что косы стригут. А шпага у тебя откуда? Иль украла? — Стыдись! Это память об отце. — Отцы на память дочерям ладанки дарят да крестики. Что-то не слыхала я, чтоб шпаги дарили. — Это у кого какой отец, — сказал Алеша добродушно. — Мой был честный воин. А кто твой отец? Алексей не хотел ссориться, но чувствовал, что Софья не успокоится, пока не доведет его до бешенства. — Только посмей еще слово сказать о моем отце! — звонко крикнула девушка. — Таскай свою шпагу, богомолка, мне не жалко. Но не смей мне в душу лезть! Я людям не верю. Они подлые! И не играй со мной в доброту. Взяла с собой, облагодетельствовала, так я тебе за это денег дам. — Да пропади ты пропадом, колючка репейная, со своими тайнами! Они мне не нужны. И сама ты мне не нужна, и отец твой, и тетка постылая! — заорал Алеша. — Не сметь тетку ругать! Софья вскочила и бросилась на Алексея. Он сидел на корточках и от внезапного удара упал навзничь, ударившись головой об острый пенек. Котелок перевернулся, каша вылилась на горячие угли. — У-у, блаженная! — взвыл Алеша от боли. — Кашу загубила! В грудь его, как в барабан, стучали Софьины кулаки. Правый кулак он схватил быстро, а левый не давался, увертывался, коса била по лицу, как плетка. Наконец он поймал и левый кулак, повалил девушку на землю и придавил своим телом. Она попыталась ужом вылезти из-под Алексея, но тот держал ее крепко. Потеряв надежду освободиться, она напряглась из последних сил и укусила Алешу за руку. Зубы только царапнули запястье, а вся сила челюстей досталась рукаву. — Ты еще кусаться! — Алексей тряхнул ее со злостью. Хорошо хоть руку не прокусила. Врезать бы ей по уху. Маленькая ведьма! Софья брезгливо выплюнула лоскут и опять отрешенно уставилась в небо. Губы у нее пухлые, совсем детские. Кожа на носу обгорела. На лбу ссадина. Неужели это он ее оцарапал? Нет, ранка уже подсохла. Вчера, когда от собак через плетень лезли, она, кажется, упала. — Что ты кидаешься на меня, а? — спросил Алексей тихо. — Кто тебя обидел? Люди всякие есть, и плохие и хорошие. Мать-то жива? Где твои родители? Девушка молчала, и Алексей разжал руки. А вечером, когда лягушки надрывались в болоте, провожая красный закат, и мириады комаров роились над низким тростником, Софья, уткнувшись в Алешин подол и давясь слезами, причитала: — Прости, Аннушка, прости… — Успокойся, все будет хорошо. Комар! — Он легко щелкнул девушку по носу. — Тетка твоя… — Не говори про тетку. Я одна на всем свете. Пелагея Дмитриевна видела меня лишь в колыбели, может и не признать. Ты одна у меня на свете, Аннушка. Была еще мать Леонидия, но о ней вспоминать нельзя… — Ну и пусть ее. Что дрожишь? — Он подбросил в костер еловых веток, и дым сразу полез во все стороны. Алеша поперхнулся, закашлялся. — Ну и место мы выбрали для ночлега! Гниль, болота… Но это ничего… — Он гладил Софью по голове и приговаривал тихо, мечтательно. — Скоро мы по таким местам пойдем! Там сухие леса и сосны высоки, как мачты на корабле. Ты видела когда-нибудь корабль? — Нет. — По утрам вокруг сосен клубится туман, не такой, как этот дым, а легкий, пахучий. В этом тумане виден каждый солнечный луч, и кора сосен розовеет, как твои щеки. — У меня розовые щеки? — Когда не злишься. — Рассказывай… — шептала Софья. — Там белый мох. Нога в нем тонет, как в пене. Тепло нам будет спать на таком мху. Он весь прогрет солнцем. Там папоротник и дикий лиловый вереск. — Говори… — Там синие озера, а берега покрыты сочной травой, и она стелется под ветром, шумит. А в траве запутались ветки ежевики, колючие, как твой нрав. Сейчас ежевика собрала в гроздья красные ягоды. Я накормлю тебя ими, когда они почернеют. Они так и уснули сидя, кашляя от дыма и вздрагивая от внезапных, как укол шпагой, укусов комаров. С этого дня отношения их изменились. Они по-прежнему мало говорили друг с другом, но не только перестали ссориться, но потянулись друг к другу, ища понимания и сочувствия. На шестой день пути они переночевали у одной шумной семейки, хотя дом у них был чудесный. Всё было разрисовано яркими картинками в виде коней или цветов.Стояли печь,лавки,кучка сена,так что спать можно было практически везде. В этом доме постоянно все спорили, даже из-за пустяков. Ночью,когда когда все уже наконец заснули, одна из сестёр подошла к Алёшке. —Богомолка,а богомолка,пошли поговорим,—кажется эту женщину звали Алена. —Что, Алена,не спится?— сказал её брат сонным голосом. Теперь все их семейство не спало, шумно о чем-то споря. —Давай выйдем отсюда,— предложила Софья, не вынося этот шум . Они решили спать в стенах, там голоса были не так слышны,— почему та женщина тебя позвала? — Софья спала чутко,завернется в комочек и спит,но чуть шорох— она поднимает голову. —Не знаю, понравился,— Алеша сам не понял, почему он так сказал,но бытсро перевел тему,—давай спать,—он залез в сено,и уже не слышал ни шума,ни голоса Софьи. А она сказала "Точно ряженная",но все равно лягла рядом спать. *** — Дошли… вот ведь странность какая. — Близость города и долгожданное свидание с теткой привели Софью в самое веселое расположение духа. — Думала, конца не будет нашему пути, а вот ведь дошли. — Те мысли занимали и Алексея: «Недалеко Новгород. Там можно нужными вещами закупиться», но в отличие от Софьи, он совсем не радовался концу совместного путешествия. Он молча пылил ногами дорогу и хмуро осматривался, словно окрестная природа была ему чем-то враждебна. Софья была хорошей попутчицей, верным товарищем. Пока они шли вместе, собственные его заботы отодвинулись на второй план, главным было довести ее до тетки. Теперь, когда цель была почти достигнута, он ощущал в душе мучительную пустоту. — Давай передохнем, — сказала вдруг Софья. — Сядем здесь, — и она указала на большой серый валун, лежащий подле дороги. День был солнечный, ветреный. По небу, словно сытые кони, резво бежали облака, и тени их скользили по еще не убранному ржаному полю, по скирдам соломы, по островкам васильков и ромашек, по стенам сельской церкви, выглядывающей из зелени. — Грустно расставаться, — сказала Софья и застенчиво улыбнулась, когда Алеша согласно кивнул головой. — Но расстаемся мы с тобой ненадолго. Ты была добра ко мне, и я тебя не оставлю. Я ведь богатая, очень богатая… — Не нужно мне твое богатство, — прошептал Алеша и отвернулся. Софья положила руку ему на плечо, пытаясь как-то сгладить неловкость, возникшую из-за ее последних слов. — Ты обо мне больше знаешь. Знаешь начало моего пути и конец его увидишь. А ты, Аннушка, пришла ко мне ниоткуда и уйдешь в никуда. «А может, сказать ей все», — пришла вдруг Алексею в голову шальная мысль, но он тут же со смущением отогнал ее от себя. Каково будет Софье узнать, что восемь ночей и дней провела она в обществе гардемарина? — Но я тебе верю, — продолжала Софья. — Слушай меня внимательно. В городе мы расстанемся, но ты не уходи, жди. Я тебе весточку пришлю или сама к тебе приду. Отдохнешь у тетки, отмоешься от дорожной пыли, выспишься на кровати. Но вначале я пойду одна. Я у Пелагеи Дмитриевны никогда не была, но матушка перед смертью так подробно все описала, что я ее хоромы с закрытыми глазами найду. Софья внезапно помрачнела. — Ждать меня будешь три дня,— она исподлобья глянула на Алексея. — Если в три дня не приду и вестей не подам, тогда никогда не приду. И не молись за меня, милая моя Аннушка, потому что нет такой молитвы богу нашему, чтобы мне помогла. А теперь попрощаемся, родная. Только тебе верю! — И она кинулась Алеше на шею. — Теперь ты меня слушай, — зашептал смятенный Алеша в мягкие волосы. — Если не придешь, где искать тебя? Софья только плакала, трясла головой и прятала лицо на его груди. — Не ходи к тетке. Я в Кронштадт иду. Пойдем со мной,— Он понимал, что этого не только не надо, но и нельзя говорить. Куда он денет ее в Кронштадте, как устроит? Но слова его не дошли до понимания Софьи. Она их не услышала, не захотела осмыслить, а только одернула юбку, вытерла глаза концом косы и сказала: — Пойдем. Пора.

***

После того, как Беловы оставили записку и выбежал из ворот дома в Колокольниковом переулке, жизнь Никиты Оленева была заполнена одним — он ждал известий от отца. Кажется,все сроки уже прошли,а нароченых с письмом и деньгами нет. Никита нервничал, томился. Сама собой напрашивалась мысль о том,что отец не хочет его видеть,что тяготиться необходимостью заботиться о сыне. Август в Москве был пыльным и жарким, учёба в навигацкой школе закончилась до осени. Никита,скучая без друзей и вынужденного безделья, вспомнил одно из своих былых увлечений — рисование. Взяв с утра уголь и картон,он ушел на целый день. Оленев ходил по городу,ища укромное местечко,где можно спокойно порисовать. Обычно он рисовал церкви и всякие здания, иногда и людей пытался нарисовать, что неплохо получалось,а самые удачные рисунки он развешивал в комнате. Особенно нарядной и веселой получилась церковь Ржевской Божьей Матери, стоящей на берегу глубокого Сивцева оврага. Гаврила долго рассматривал рисунок, потом вздохнул. — Похоже на наш Никольский храм. Тоже на холме стоит. А помните, Никита Григорьевич, надвратную надпись на нашем храме? «Пусть будут отверсты очи твои на храм сей ночью и днем». Матушку вашу покойную, княгиню Катерину Исаевну, очень эта надпись умиляла. — И словно спохватившись, что сказал лишнее, он поспешно вышел из комнаты. Никита благодарно улыбнулся ему вслед. Гаврила, сам того не ведая, почувствовал в рисунке то настроение, в котором Никита провел весь предыдущий день. Шумела на ветру ольха, перекатывались по галечному дну воды́ тихой речки Сивки, старинная колокольня парила над Сивцевым оврагом. Ничто округ не напоминало присутствия большого города, и Никите казалось, что он опять на родительской мызе, за спиной стоит мать и, как бывало в детстве, водит углем, зажатым в его руке, и оттого линии на бумаге ложатся ровно и четко. Провалившись на кровать, Никита стал вспоминать все моменты с Максимом, как он случайно поранил его щеку,после чего он ещё долго просил прощения,хотя Максим простил его сразу,вед Никита не виноват в том,что Макс отвлёкся; как вместе с Сашкой и Алёшей прятались от Котова,дабы не получить оплеухов за нарисованные усы на портрете штык-юнкера.Как сидели у речки, прячась от жары под дубом,как зимой катались на коньках и много чего. От всех мыслей про Максима,он каким-то образом перешёл к мыслям об отце, в именно он заснул с твердым намерением пойти завтра к тетке и узнать,нет ли у неё каких-либо известий об отце. Ирина Ильинична жила на Тверской улице в двухэтажном каменном особняке. Дом был построен при государе Алексее Михайловиче и отвечал всем требованиям тогдашней архитектуры,но ряд пристроек, построенных по моде того времени изменил его облик, и теперь он являл собой странную помесь русской барской усадьбы и жилища голландского буржуа. У колоне одной из беседок был прикован лохматый пёс, который при виде Никиты оскалился и залился звонким лаем. На стук в дверь вышел молодой краснощёкий мужик, одетый странно: камзол немецкого покроя и франтоватый парик были под стать этому дому, а порты, заправленные в грязные, нечищенные сапоги вызывали твердую уверенность, что ничто не выбьет из мужика русский дух . Он хмуро окинул Никиту взглядом, словно раздумывая, сразу ли захлопнуть дверь или выслушать пришедшего. Всё-таки тот выслушал , пошёл докладывать,оставив Никиту в полутемных сенцах. Дом был наполнен ругани и криков, где-то совсем рядом слышалось унылое девичье пение. Из боковой двери выскочила девка в грязном сарафане,которая пискнула при виде барина,и прошла мимо, задев Никиту огромной бадьей. В нос ударил терпкий запах распаренных отрубей. Мужик пришел нескоро . Вначале за дверью послышался грубый мужской голос. — Я тебе, сонной тетере, голову за окорок оторву! — В ответ раздалось чье-то невнятное бормотание. — Ты поговори, поговори… — заорал мужик пуще прежнего. — Я тебе этим окороком хребет переломаю, ск-котина! "Видимо не спешит меня тетка увидеть"— подумал Никита и вышел из дому. Мужик догнал его в цветнике. —Барыня Ирина Ильична изволила сказать что их дома нет,— отрепетировано сказал тот . —Скажи своей барыне....,— хотел Никита сказать похищенную у Катулла фразу,но с внезапной жалостью заметил что мужик кривой— левый глаз был мутен от бельма и слезился,— болит глаз- то? —А то как же!— ответил мужик, несколько опешив. —Камердинер мой лечит глазные хвори,—и неожиданно для себя он начал подробно описывать как найти Колокольников переулок. Мужик не ожидал такого, прошел вперёд и распахнул перед князем калитку. —Опосля приходите, денечка через два, раньше не умолкнут,— сказал он тихо,—Сегодня с утра не в духах, гневаються. —А чего бы им гневаться?— зло усмехнулся Никита,— Какого рожна им надо? Мужик вскинул на него свой ясный правый глаз и не сказав ничего, поклонился в пояс. *** Понедельник Гаврила начинал обычно с "подведения черты"— запирался в своей комнате и считал долги. Никита знал,что общение Гаврилы с черной тетрадью не предвещает ничего хорошего, особенно сейчас, когда все родительские деньги потрачены. В прошлый понедельник камердинер получил срочный заказ на лампадное масло, и устремил свое рвение на варево компонентов,ему было не до расчетов. Теперь Никита ожидает получить двойную порцию вздохов ,попереков за роскошь, за неумеренную доброту ко всякой рвани… —Гаврила! ,Завтракать пора!— наверное уже десятый раз кричит ему Никита ,но в комнате по-прежнему оставалось тихо. Наконец Гаврила появился с опущенной головой и печальным выражением лица. "Денежная печаль", как говорил Никита, подразумевая излишнюю бережливость, если не сказать жадность, своего камердинера, овладела им полностью. Подавая кушанья и ставя тарелки на стол,он несколько раз вздыхал, но молчал, и Никита надеялся что он успеет уйти из дому до того как Гаврила облачит в слова своё негодование. —Собери папку и положи в сумку бутылку вина,—крикнул он беспечно и тут началось.. —Чистого картону нет —Почему же не купил? —Деньги, батюшка,на исходе. Тут не картинки рисовать, не барскую блажь тешить,а живот беречь. Сколько угля извели—всю зиму оттапливаться можно! —Гаврила, ты сошел с ума,— сказал Никита спокойно. —А как тут нормальным оставаться? Живописцы картины неделями пишут,а вы тяп-ляп . Раз вас такая быстрота нужна,то нарисовал на одной стороне — переверни на другую,чего чистой бумаге пропадать. — Гаврила, тебя сожгут! За жадность. Тебе «подведут черту». Ты будешь корчиться в огне, а я не протяну тебе руку помощи. Ты темный человек. А еще алхимик! Еще Эскулап. Знаешь, что говорили древние? Aes omnibus commun is! «Искусство — общее достояние!» А ты экономишь на угле. — Тому рубль, другому рубль, — кричал в полном упоении Гаврила. — Что ж ваши друзья-товарищи не несут деньги? Растащили дом по нитке. Пользовались всю зиму, а теперь носа не кажут. Идите в школу, требуйте долги! — Какие долги? Студенты разъехались по домам. — Вчера, в Охотных рядах встретил этого, как его… Маликова. Рожа голодная, по пирогам глазами шарит. Я ему говорю, когда, мол, долг вернешь, убийца? А он оскалится: «А ты кто таков?» Продолжение рассказа Никита уже не слышал. Он схватил вчерашние неоконченные картоны и бросился вниз по лестнице, прыгая через две ступени. Может и впрямь сходить в школу? Может есть сведения об Алёшке? Да и следует узнать,не хватились ли пропажи четырех паспортов. Сухарева башня встретила Никиту непривычной тишиной. Славное время — отпуска! Но не все студенты разъехались — кого задержали за провинность, кому родители не прислали денег, кому вообще некуда ехать . Оставшихся в Москве школяров, чтобы не шатались без дела, сторож Василий Шорохов приспособил чинить поломанный школьный реквизит. Сломанные лавки, стулья и тому подобное валялись в одной куче, словно не для починки, а невиданного аутодафе скорбных останков навигацкой школы. Когда Никита подошёл к Шорохову, тот варил клей, сидя на корточках. — Здравствуй , Василий. Скажи, Котов не появлялся? — Котова вашего мыши с кашей съели, — ответил Шорохов, не оборачиваясь. — А Фома Лукич где? — Придет сейчас, обождите. Шорохов вытащил из кучи кресло,— какая трещина,а?— он пытался засунуть обратно торчащие пружины,— а чёрт с ним,— взяв за ножку сторож кинул кресло в кучу,и оно с грохотом приземлилось. К ногам Никиты прилетел помятый глобус. — Черт с ним,— весело повторил он и пнул глобус ногой,— Василий, давай-ка я твой портрет нарисую. — Не велика персона. А рисовать, как бомбардир русского флота клей варит, это, прости господи, срам. — Я потом пушку пририсую. Стань у тополя. Ну, пожалуйста. «Хороша фигура, — думал Никита, быстро водя углем по бумаге. — Пушку надо справа пририсовать. А из тополя сделаем фокмачту…» Кончить портрет Никите не удалось, потому что во дворе появился Фома Лукич, и сторож, смущенный, что его застали за таким странным занятием, как позирование, повернулся к живописцу спиной. — Как поживаете, батюшка князь? — писарь непритворно был рад видеть Никиту. — Благодарствую. Поговорить надо, Фома Лукич. — Пойдемте ко мне. В библиотеке было прохладно и тихо, как в церкви. Одинокая оса билась в стекло. Никита привычно пробежал глазами по золоченым корешкам книг, и тоска сжала его сердце: «А ведь я сюда не вернусь, — подумал он. — Уеду и не вернусь». — Какие новости, Фома Лукич? Был ли где пожар? — Как не быть? Каждый день горит. — А ловят ли разбойников? — Как не ловить? На святой Руси да не бывать разбойникам! — Писарь нагнулся к уху Никиты, и, прикрыв ладонью рот, прошептал скороговоркой: — От Котова письмо пришло. — Да ну? — удивился Никита. — Оч-чень странное письмо. Не знаю, что и думать. Не арестовали ли вашего штык-юнкера? — За что его можно арестовать? — А заговор? Государыню хотели отравить. — Одумайся, Фома Лукич. Котов-то здесь при чем? — Штык-юнкер человек темный. Мне его осведомленность во всех делах всегда была подозрительна. Про Корсака он тогда первый бумагу написал. — А что? — насторожился Никита. — Был и второй, кто написал донос на Алешку? — Нет. Замяли дело. Про вашего друга вспомнят только осенью. — Слава богу. А что написал Котов в своем письме? — Отставки просит по болезни. Но письмо писал не он. Я его руку хорошо изучил. Да и стиль чужой. — Откуда письмо? — Неизвестно. Писано в дороге, такие конверты и бумагу дают обыкновенно на постоялых дворах. — Так почему ж ты все-таки решил, что Котов арестован? — Насмотрелся я, батюшка, за свою жизнь. Был человек, и не стало человека — значит, либо умер, либо арестован. — Я по нему тужить не буду. Дали ему отставку? — Дали, — кивнул головой писарь. — Но все это мне очень не нравится. — Скоро я уеду, Фома Лукич. Запиши мой адрес в Петербурге. Если что узнаешь нового — сообщи. *** На пороге своего дома Никита встретил теткиного лакея, сапоги он сменил на чулки и туфли. "Франт, да и только!"—подумал князь. В рукагу лакея был пузырек со снадобьем и вид был таинственный. Никита давно заметил,что у всех клиентов такой вид,после посещения Гаврилы,как будто сделку с дьяволом совершили. Лакей как-то изящно подошёл к Никите,и сказал что княгиня Ирина Ильинична сегодня в духе, всех принимает и со всеми любезна, и коли видеть тетушку надобность у Никиты не отпала, то лучшего дня, чем сегодняшний, придумать трудно. И Никита опять пошел к тетке. Дом в этот раз был тих и спокоен, никаких криков,даже собаку убрали куда-то. У входа в гостиную лакей шепнул Никите"спасибо за лекарство, барин" и скрылся. Гостиная ослепила Оленева ярким светом, конечно, иметь пять окон в одной комнате, которая была немного продолговатой..а не от вампиров они случайно защищаются? Не удивительно, если у них где-то рядом находится чеснок. Тетка впорхнула в гостиную, пробежала вдоль стульев и села у лакированного столика, картинно изогнув шею. — Ну? — сказала она вместо приветствия и усмехнулась. — Я давно не получал известий из дому, — промолвил вежливо Никита, стараясь не смотреть на Ирину Ильиничну, чтобы не выдать своей неприязни. — Понятно. Я знаю, почему вы не получаете известий. Я вас предупреждала об этом несколько месяцев назад. У князя родился сын. Пару дней назад я не приняла вас, дала понять, что нам не надо видеться. Какие мы родственники, право? — У князя родился сын? — Никита не мог сдержать улыбки. —Не понимаю, юноша, чему вы радуетесь? —она встала,дав понять что прием окончен. — За что вы так ненавидете отца?—спросил Никита и тут же пожалел об этом. Лицо Ирины Ильичны вспыхнуло .В руке ее нервно задрожал непонятно откуда появившийся веер (Мэджик). — А вы смелый молодой человек! О таких вещах не принято спрашивать. Не я его ненавижу. Он меня знать не желает. — Она подошла к поставцу, взяла с полки расписной флакон и долго нюхала его, прикрыв глаза. «Ну и притвора, моя тетушка», — подумал Никита. Решив, что уже прилично показать себя успокоенной, Ирина Ильинична обернулась и, светски улыбнувшись, спросила: — Вы, верно, без денег? Никита усмехнулся такой заботе. — Розовая эссенция, — продолжала тетушка, — та, которую приготовил ваш Гаврила, очень хороша. Уступите его мне. Я хорошо заплачу. Теперь вам не к лицу такая роскошь, как камердинер. — Я не торгую людьми, сударыня, — сказал Никита и, не простившись, вышел. Никита не помнил как очутился на берегу Сретенки. Жуки плавунцы прыгали по воде,словно танцуя незамысловатый танец.К берегу причалил самодельный мальчишеский плот,в котором лежали кувшинки. Никита приложил одну из них к щеке и почувствовал тонкий аромат малины. У них родился сын,у него брат. Маленькое существо,лежащее в колыбели — наследник! Он занял место Никиты. Хотелось ли ему стать наследником части поместья Оленевых? Да , хотелось. Хотелось ли ему получить отцовскую любовь?Да,он хотел получить любовь, которую проявляют только наследникам, хотел его уважительной ласки,хотел оправдать надежды. Сейчас на него надежд нет и отец будет ненавидеть его за то, что поступил с ним несправедливо . Пока не поступил,но поступит. Бедный отец! Вечером этого же дня пришла карета .В подробном письме князь Оленев сообщил о рождении сына, крещенного Константином, звал Никиту домой и на радостях прислал вдвое больше, чем обычно, денег. — Примите мои поздравления, барин. — Гаврила приложился к руке Никиты. — Да-да… Завтра же едем. По дороге заедем в Перовское к Алешке Корсаку. Надо его вещи к матери завезти да узнать, нет ли от него вестей. — А уместна ли сейчас задержка, когда их сиятельство ожидают вашего приезда? Никита ничего не ответил. Вид у него был хмурый, и Гаврила не стал задавать больше вопросов. —Компоненты успеешь упаковать? —Большую часть здесь оставлю. Возьму только необходимое. —У барина багажа саквояж,а у камердинера-карета. Бери все, может мы и не вернёмся в Москву. Возьми кошелек и подсчитай, сколько я тебе должен. Гаврила принял кошелек, заперся в своей комнате и с трепетом начал отсчитывать по монете. Одно его заботило— брать ли с барина проценты? А если брать,то сколько?"Надо по справедливости.... надо по справедливости"— приговаривал он. — Гаврила, друг, — услышал он. — Нет ли у тебя чего-нибудь от печали?? Чего-нибудь с незрелыми померанцами или с незначительным количеством арака, чтобы отпустила тоска? Худо мне… Камердинер захлопнул книгу. Какие уж тут проценты? И пошел в соседний трактир, чтобы купить венгерского или волжской водки.