Персефона

      То, что он творит — убийство.        Леголас смеется, нахально глядя на него снизу вверх; Леголас улыбается с обычной своею дерзостью; Леголас смотрит самоуверенно, без грана страха.        Его сын никогда не боялся его, чрезмерно убежденный в собственной неприкосновенности. Леголас светло усмехается, с привычно невинным выражением лица лепеча полнейшую чушь и заглядывая отцу в глаза с равнодушным, циничным любопытством.        Трандуил пробегает пальцами по острым граням кинжала, с любовью гладя сталь. Воздух тяжел и темен от пряного, терпкого запаха пролитой крови. Он не может дышать.       Леголас сидит перед ним, скрестив ноги и насмешливо склонив набок голову; смотрит, не отрывая взгляда, и подперев подборок руками — оба они ждут, не понимая толком, чего. Трандуил откидывается на спинку кресла, отвечая рассеянным взглядом из-под полуприкрытых век.        Пусть у его сына, чудится, жизнь обратилась кровавым месивом первородного безумия, на поверку оказывается, что они поймали друг друга.        — Я не уйду, — в ответ его мыслям произносит Леголас, облизывая пересохшие губы. Светел, чист и невинен; Трандуил наблюдал за тем, как когда-то ужасно давно сын перед зеркалом часами разучивал эти его особенные улыбки — яркие, прелестные и бесконечно лживые.        Леголас не уйдет; эта голодная нужда работает в обе стороны, пусть его сын в достаточной мере очарователен и лицемерен, чтобы весь мир убедить в том, что его роль в их проклятом театре теней, обломков и гниющих костей — роль безвинной жертвы при отце-деспоте.        Трандуила забавляет это: Леголас, смеясь, сорвал кровавый цветок, который ничто не превосходит, и, играя в непорочность, вложил свою ладонь в его протянутую руку.        Они обманули, обыграли друг друга, но каждый, получив желаемое, остался доволен. Трандуил, ненароком оставивший проклятый плод, и Леголас, будто бы ненароком вкусивший его: Трандуил, втихомолку ухмыляясь, на золоченом блюде преподнес ему повод оставаться рядом вечность, оставаясь насильно удерживаемым для целого мира.        Трандуил может отдать приказ, может угрожать и заклинать, зная, меж тем, что сын подчинится лишь когда сам пожелает. Трандуил знает это столь же твердо, как и то, что таким сына некогда сделал сам.        Леголас — лучшее его развлечение, но он ненавидит себя за то, что едва ли может быть уверенным в том, что и эта забава рано или поздно не наскучит ему.        — Вы ведь простите это мне, мой лорд? — шепчет, безмятежно улыбаясь. — Вы ведь не гневаетесь на меня более?         Они оба знают, что да, Трандуил простит ему и глупую девчонку Тауриэль, и сотню побегов, и нечто, похожее на дружбу со смертными, но таковой едва ли являющейся, все простит, всегда. Глаза Леголаса — чистый аквамарин лесных рек, запятнанных илом и пожелтевшими, треснувшими изумрудами и ржавчиной костями.        Леголас смотрит на него. Трандуил замечает, с трудом разглядывает морозную изморозь звездного света в глубине, гниющего старыми розами прежних искренних чувств.        Он всего лишь хотел любить сына.        — Ожидаешь, что я убью тебя за это? — рассеянно вопрошает Трандуил, глядя на сына точно в кривое зеркало.        Они не должны были быть похожи, однако он лепил Леголаса по своему образу и подобию, получив, как итог, нечто особенное. Ни одна черта одного не находит в другом отклика, но каждый рваный шрам и полированный фальшью и ядом жест — Трандуила.        Он всего лишь хотел держать сына ближе.       — Если вы сами того пожелаете.        Леголас — образ, и Трандуил давно уже не может найти истинный из мириадов созданных. Он словно соткан из тумана; грубо сшиты душа и тело, столь неподходящие и ужасающе идеально совпавшие.         Его сын — лучшее из того, что никогда не должно было ему принадлежать.        Они были в чем-то похожи, но Трандуил, по своему обыкновению, все изуродовал той жадной слепотой и нуждой, в какой когда-то едва не сгорел заживо. Их семья — пепел и мертвая почва, каждый росток на которой проклят и черен.        Трандуил ни о чем не жалеет, зная, что иначе поступить не смог бы никогда. В переплетение ледяных шипов, сковавших едва бьющееся сердце, живой зеленью смеется асфодель. Его жизнь — игра, что была не возможна без падения светлейшего, невиннейшего, каким сыну пришлось стать.        — А чего желаешь ты?        Леголас молчит с мгновение, чтобы после растянуть губы в изможденной и жестокой, цветущей мелкими бутонами нежности горькой любви, улыбке.        — Всегда быть с вами, мой король.          То, что он творит — самоубийство.