Наш Вавилон

И Вавилон, краса царств, гордость Халдеев, будет ниспровержен Богом, как Содом и Гоморра (Ис. 13:19). И сражался Авимелех с городом весь тот день, и взял город, и побил народ, бывший в нём, и разрушил город и засеял его солью. (Судьи 9:45).

      Когда огни бесконечно тлеющего Натлана уже дошли до земель Фонтейна и пожрали их — вместе с их архонтом — к чёрту, Дайнслейф уже был далеко в Инадзуме; он смел думать, что, быть может, этот островной мир останется последним из всех существующих.       А может, элемент Электро испытает на прочность людские сердца и заставит качать кровь непомерно быстро, из-за чего сосуды человеческие лопнут, и люди, даже не познав апокалипсического огня, охватившего остальной Тейват, вымрут и здесь.       Дайнслейф видел собственными глазами, как дымились великие сооружения Сумеру. Как тысячи, бесконечные тысячи людей со всего мира сгорали в вырвавшемся на свободу пламени; и как Селестия, безмолвная, вечно чего-то страждущая и не получающая своего Селестия, поставила крест на существовании этой реальности.       Ни Тейват, выходит, ни кто-либо в нём божеств не волновали. Дайнслейф этому не удивился — но ему горько смотреть на то, как мир возвращается к состоянию войны Архонтов.       Тейват, испещренный шрамами, теперь покрывается и ожогами.       Из всех бессмертных, знакомых Хранителю Ветви или лично, или по слухам, в живых осталось совсем мало — Моракс, возвышающий каменные стены вокруг своих земель, надеющийся скрыться от всепожирающего пламени, да Эи — бедная-бедная Эи с поломанной Сёгун на своих руках и недвижимым фамильяром за спиной.       Бедная-бедная Эи — так говорила Высочество, которую Дайнслейф увидел у Тэнсюкаку днями назад.       «Мне так жаль», — у Принцессы на лице сожаления было совсем немного, но Хранитель Ветви в тот миг подумал, что так же она смотрела на останки Каэнриах: не имея возможности выразить всё, что было внутри, но бесконечно желая это сделать.       А архонт электро рыдала.       И вся Инадзума обливалась слезами.       Дожди вновь обрели горечь, ветра штормов стонали над островами; несчастные, ждущие своего череда люди делили свои жизни с буйством природы — или умирали, поддавшись гнёту его.       Дайнслейф видел Люмин на Инадзуме мельком — и всё желал подойти, но она неизменно куда-то исчезала, и делала это с таким завидным мастерством, что даже ее прислужники, маги, чтецы и прочая свита, не имели ни малейшего понятия, где она может находиться. Он спрашивал у многих жителей Бездны — но отвечали ему не все; видно, еще помнили о том, кем Дайнслейф был для Повелительницы, и кем — стал.       Хранитель Ветви ждал.       Он смотрел на черный горизонт, весь объятый дымом сгорающего мира, и гадал — быстро ли всё закончится?       В бесконечном пламени, где-то там, совсем далеко, уже сколько времени сражался с силами тьмы Путешественник — но за него Дайнслейф волновался в последнюю очередь; впрочем, и «волнение» у Хранителя было специфичным.       Более подошло бы слово «страх».       И ни за кого из всех ныне живущих не было так страшно, как за Люмин.       Она наверняка что-то знала; что-то, что может изменить мировой порядок, принести успокоение бушующей трагедии, облегчить ношу земель всех элементов, но…       Даже если и так.       Она всё ещё носила груз знаний в одиночку.       Или, наоборот, груз неведения — Дайнслейф, увы, мог только гадать, продолжая рыскать по заплаканной Инадзуме в поисках ответа.       Он поджидал на Рито, когда прибыл переломанный Алькор с командой, едва пережившей шторма; он подстерегал на Цуруми, когда туда рухнул нефритовый левиафан с обожжёнными плавниками; он затаивался на острове Сэйрай, когда Манифестация Грома упала с небес в воды — но Принцесса не приходила.       Дайнслейф, всё же, во что-то продолжал верить.       Но — во что? В себя? В синюю птицу удачи?       Или в то, что Люмин не сломается?       Что заставляло его верить? Боялся ли он смерти в огне? Желал ли узреть гибель Ли Юэ, до которой — рукой подать? Каким он видит свое предназначение в сгорающем мире? И нужно ли здесь следовать «предназначению» как таковому, если все дороги обуяны пламенем, камни мостовых раскалены?       Едва ли кому-то были известны ответы на все вопросы. Признаться, и сам Хранитель Ветви не мог сказать ничего точного — в нём самом уже давным-давно поселилась бездонная пропасть; расщелина — коли ступишь туда, жаждая найти ответ… то тут же — провалишься бесследно.       А проваливаться было нельзя. По меньшей мере, пока есть ради кого держаться на самом краю и во что-то эфемерное верить.       Облака над Инадзумой багровели с каждым днём, а пламя… нет, ПЛАМЯ — всеобъемлющее и изголодавшееся, — уже не оставило и пепла от земель архонта анемо. Дайнслейф вспоминает, как Итэр, в их с ним последнюю встречу, держал в грязных ладонях изумрудный берет с понуро пожелтевшей сесилией.       Наверное, и Барбатос, всё-таки, уже…       …Уже…       …       Хранитель Ветви не договаривает даже в мыслях.       Сколько фраз за всю свою жизнь он оставил без точки на конце?       Сколько следов не стёр — а какие зазря устранил?       И сейчас оставляет новые, когда замечает с вершины Ёго, как далёкий остров Ватацуми вдруг содрогается — да так, что гребни волн расползаются по сторонам. За одной вибрацией следует другая; земля ходит ходуном — а Хранитель Ветви всё не может остановить бег, вдруг озарённый мыслей-звездой, ощущающий непомерную тягу заглянуть в место, где точно должна быть Высочество.       И он действительно находит её, но его пугает её вид; нет, в ней не было изможденности, не было и признака ран, лишь пыль да грязь, однако именно это и было… жутким? Какая сила сберегла Принцессу — и какой силой владеет она?       Люмин просит спешить; земля трясется, и Люмин беспокоится сердито, что если они не зашевелятся с Дайнслейфом быстрее, будет уже слишком поздно. Хранителю Ветви остаётся только верить, да?       Когда он бежит за Высочеством к входу в Энканомию, он вспоминает падение Каэнриах и крушение земли.       Когда водоворот вод смыкается над ним, обрезая дыхание, он думает, что далеко-далеко наверху скоро станет слишком жарко.       Когда ритм дрожи усиливается, Дайнслейф открывает глаза — они уже в пещере, слушают гуляющее эхо, и потухшие скаты некрасивыми тельцами плавают на поверхности мутных вод.       — Мне нужно, чтобы ты меня выслушал, я не могу доверить это кому-то другому, — голос Люмин отражается от стен пещеры; кажется, словно она повсюду — и, одновременно с тем, нигде. — Ведь если у меня все получится, то… именно ты передашь мои слова моему брату, хорошо? Он должен вспомнить истории про Вавилон, которые бытовали в другом мире, и… Ты меня слушаешь?       Хранитель Ветви промаргивается. Отводит взгляд от телец скатов, кивает. Вглядывается в потемневшие радужки Люмин. (Сглатывает).       — Пожалуйста, только выживи во всём этом, мой рыцарь, и передай Итэру… нет, не передавай, лишь скажи о Вавилоне, он всё вспомнит, и…       Рыцарем Дайнслейфа Принцесса звала наполовину шуточно — еще в ту пору, когда им пришлось вместе ходить по землям Тейвата и уживаться в одной Бездне на двоих. Сейчас у Люмин Бездна своя, да и у «её рыцаря» — личная, внутри сокрывшаяся. Поделили владения.       Хотя… когда Высочество владела пропастью в душе Хранителя… наверное, было даже проще.       Проще существовать без дна.       — Вавилон?       — Древний город иного мира, сокрушенный за грехи свои, Дайнслейф. Он был богат, ужасно богат, и он процветал, — Люмин говорит быстро; она уже соскочила с раковины под ногами и шла по воде к выходу из пещеры.       Ей не нужно говорить большего — она понимает это, бросив на спутника взгляд, увидев проблеск озарения на его лице. Её отчего-то это смешит. Нервно смешит.       Но зрелище в Утробе Змея пугает Хранителя Ветви. Он задирает голову и смотрит на распахнутые зёвы трещин по сводам. Земля под ногами трясется так, что стоять нелегко.       Люмин торопится.       Звук её бега разносится эхом, и звук всплеска ручьев многократно врезается в черепную коробку.       Не нужно много думать, чтобы понимать — Энканомия близка ко своему крушению. Апогей смерти прежнего миропорядка, думается Дайнслейфу, и он тоже переходит на бег — и мчится, прыгая через камни, пока за спиной скрипуче дают крен Врата Утробы. От Врат тянущийся коридор выхода схлопывается крушащимися колоннами; недвижимые механизмы, застывшие уже слишком давно, погребаются под осколками стен. Грохот заполняет пространство.       Главное — не потерять из виду Её Высочество.       Люмин скачет по грудам, отвалившимся от стен, словно белый мотылёк; Хранитель Ветви чувствует себя кошкой, стремящейся схватить несчастную бабочку — но на деле, признаться, этой кошке у крылышек чешуйчатых хочется обогреться более, чем смять их под когтями.       Люмин прыгает с моста без всякого промедления, свойственного страху, — не боится ли так, как её спутник? Пропасть тумана под ними раззевает свою пасть. Облизывает ноги. Жаждет приютить в своём нутре рьяно. Со дна доносится оглушающее беззвучие — потому что Дайнслейфа всё вокруг оглушает; и рычание многовековых стен из неизвестной горной породы сотрясает этот подземный мир.       А действительно ли он под землёй? Не висит ли он выше, чем сама Селестия, чем звёздное небо, затянутое теперь дымом вечного огня?       В Теснине, куда Люмин приземляется на миг раньше своего рыцаря, землю прорезают трещины.       Когда Дайнслейф бежит, ему кажется, что в каждой трещине, где-то на дне, в самом деле блестят звезды, с обратной стороны прикрытые периной облаков и дыма.       Всё умершее умирает заново.       А на Дайнити Микоси безмолвна и темна Золотая Уздечка. Вечная Ночь погружена в грохот великих сводов. И Люмин в этой тьме кажется Хранителю Ветви последним лучом поверхности — он даже не уверен в том, что сможет отсюда выбраться; но еще более ему не хочется представлять, что эта судьба постигнет Высочество.       Он-то уже привык оставаться в прошлом и бороздить пустоту миров, претерпевая лишения и холод; его предназначение стало эфемерным и неуловимым — но Люмин! Она ведь до сих пор не встретилась со своим братом так, как того ей хочется! Она по сию пору — Бездна, и Бездна — она; а Путешественник…       (Дайнслейф ловит себя на том, что ему становится страшнее).       — Быстрее! — когда Люмин кричит, вынырнувший из омута мыслей Хранитель Ветви все ещё старается за ней угнаться. Её голос плохо слышно в грохоте, многократно усиленном из-за эха.       Она действительно знает, что делать?       Она действительно знает, зачем бежать?       Она действительно продумала каждый свой шаг?       (Тяжело дышать).       — Рыцарь мой! — Принцесса взывает к нему, уже забравшись по ступеням Дайнити Микоси выше, и Дайнслейф поднимает взгляд от дороги, от испещренной трещинами лестницы, от пляшущих по ней, дрожаще прыгающих осколков.       Целое мгновение Люмин молчит. Вероятно, проглатывает то, что хотела сказать спутнику изначально, и, вместо искренности, еще раз бросает резкое «быстрее же!»       Дайнслейфу кажется, что его пытаются впустить во что-то личное и сокровенное; он спешит за своим мотыльком, даже если лестница под его ногами уже начинает осыпаться, а мотылёк всё не находит смелости для признаний — или это уже Хранитель надумал вдруг, что ему подвластно разбираться в мыслях чужих?       Дайнслейф подбирается к механизму, переключающему Вечную Ночь на Белую, и наблюдает за тем, как отчаянно старается взобраться Люмин на самый пик Дайнити Микоси. Несколько раз «рыцарь» вздрагивает, потому что Принцесса почти срывается с шатающихся колонн, и гадает, что она задумала.       С вершины, наконец, доносится девичий восклик:       — Дайнслейф!       Что значит: переключай! И он переключает — в грохоте этого подземного мира разгорается свет Золотой Уздечки, Белая Ночь воцаряется по всей Энканомии.       Хранитель Ветви задирает голову, желая увидеть Её Высочество.       И на его глазах Уздечка, звезда этого сокровенного мира, вспыхивает пуще и разлетается на куски.       Невероятно громкий скрип рушащихся конструкций заполняет всё пространство и оставляет без возможности вдохнуть. Ощущение оглушения. Ритм пульса в ушах. Далеко впереди, над Храмом Вечной Ночи, видно, как падающий со сводов ломоть камня сбил белого ската. Скат летит вниз. От потолков Энканомии отваливаются целые чешуи породы. Словно бы древний храм снимает свою кожу.       Дайнслейф слышит, как в его голове отчаянно стучит кровь — и не может пошевелиться; он ждёт, пока Принцесса вернётся с пика Дайнити Микоси; ждёт даже тогда, когда плита под его ногами начинает осыпаться, пока не срывается вниз окончательно; Дайнслейфу не устоять.       Где-то далеко вверху со сводов Энканомии отламывается очередная внушительная глыба.

***

Сердце Змея погребло под собой пламя Мондштадта. Теснина засыпала горечь разрухи в Сумеру. Испепелённая Снежная оказалась под осколками Храма Вечной Ночи. И когда Дайнслейф слушает об этом от Итэра, устало улыбающегося на своей постели в лагере близ разрушенного Ваншу, ему страшно услышать, что с минуты на минуту Путешественник назовёт то самое имя. Но Итэр его даже не вспоминает. Поправляющая свою шляпу астролог Мона Мегистус — Хранитель Ветви запомнил её не сразу, признаться, — молчаливо хмурится; ей удалось выжить лишь чудом, одна её рука висит теперь бездейственно, безжизненно, почерневшая, спрятанная под ничем не помогающие бинты. Чуть позже, когда Итэр засыпает, Мона отзывает Дайнслейфа в сторону. Они разговаривают близ кое-как цветущего, обожжённого куста шелковицы. «Вы ведь знаете, что случилось, да?» — видно, как Мегистус сердится. Сердится на то, что вода не показывает ей истину уже который день, а сам гидро-элемент изрядно шалит и отказывается воздействовать на окружение. Хранителю Ветви кажется от этого, что провинился он сам. «Знаю. А вы желаете узнать?» — он уточняет, безвкусно пошутив в голове, что пять сотен моры спрашивать с астролога — кощунственно. Она переступает с ноги на ногу, словно решая, стоит ли ей пренебречь обожжённой гордостью, чтобы признать свое неведение, и прикусывает нижнюю губу. Дайнслейф вспоминает украдкой, что Люмин делала так же Итэр делает так, когда задумывается. «Оказалось, что мир, который казался погребенным под землёй, простирался над небом Тейвата, леди астролог, — Дайнслейф, не к слову говоря, давно не верит звездам, — и Бездна нашла способ разрушить его». Пока он повествует, лицо Моны не меняется. На периферии зрения Хранитель Ветви отмечает, что к постели Итэра подходит Эи. Её волосы спутаны. Шаг нетвердый, шаткий; кажется, от ветра она вот-вот упадёт, но почему-то до сих пор не падает. Она рассматривает Путешественника, и через несколько секунд поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с Дайнслейфом, которого по случайности замечает. В её глазах ему мерещится какой-то смутный вопрос. Которого он не услышал от Итэра. Хранитель медленно поворачивает головой влево, потом вправо — «нет, не выжила», — и бедная-бедная Эи всё понимает. «Значит, сейчас на небе совсем другие звезды?» — подает голос Мегистус. «Верно. Вы станете их исследовать?» «Конечно! И, к слову, я догадывалась, что с небом что-то случилось!» — Мона пытается скрестить руки на груди, но тут же осекается, и действие не выходит. Одну сохранившуюся руку астролог упирает в бедро, чтобы было немного больше гордости. «Как же?» — Дайнслейф проявляет скупой интерес. Не ждёт удивительных открытий. «На небе появилась чужая звезда, очевидно! Прежде такой яркой не было, но прошлой ночью…» Дальше «рыцарь» не слушает и не слышит вовсе — шум в ушах его оглушает. Грохот Дайнити Микоси поражает его хуже эрозии. Голос Дайнити Микоси звучит в черепной коробке. Дайнслейфу давно было пора признаться в том, насколько он привязан к Её Высочеству.