Пора кончать

По зрачкам режет мутной сепией, неловким снегом пыль корчится под ногами, на земле оседает гарь. Лихт заходится в приступе удушающего кашля, вокруг чёрный смог — просто картина маслом. Цементная крошка, росчерк крови на его бледной щеке, ровная линия лезвия, распоровшая кожу, серая бирюза пронзительного неба. — Ты придурок, конечно. Нахера припёрся? — Ни нахера. У Лихта подгибаются ноги, и он валится навзничь, хотя неясно как стоит до этого: то ли святой дух держит под пение святой девы, то ли в позвоночник вбит металлический стержень. Тебе плевать. Перед глазами белый рюкзак со следами гари. Хиган распаляется в прямом и переносном смысле, подкуривает сразу три сигареты. Помнишь, как он тушит их о белую кожу на шее Лихта. А так можно только тебе. Увертюра не заканчивается, ты та ещё тварь, жадность — блядская любительница драмы, но запёкшаяся багровая кровь на его затылке вызывает в тебе хуеву ярость, и пора кончать. — Отвали от него, — выдыхаешь хрипло. — Вижу, вы близки, — саркастично тянет Хиган. — У тебя уже так долго одна Ева, на тебя не похоже. Только не плач, когда он тоже умрёт. На шее бьётся металлический жетон с именем, жёсткая цепочка жжется, как клеймо, у тебя с горла тянется другая, и ведёт к правой лодыжке Лихта, потому что ты должен помнить, кто здесь хозяин, а кто раб. И бежать некуда. Пелена перед глазами, крошка стен. Разбитые стёкла остро царапаются краями, впиваются в руки, но боли нет. Есть валяющийся в отрубе Тодороки, и почти нет шансов выбраться оттуда живыми, но у тебя получается, иссушив до остатка океан сил. Хиган лежит сгорбленным сугробом посреди улицы, а ты валяешься там же выброшенным на берег морским ежом. И твоя жизнь может закончиться на кухне какого-то ресторана, тебя потом просто сожрут живьём и отбросят панцирь. В голове грустно поёт Мадонна, надменно усмехается Лилит, болят щёки, и вообще всё. Вода откуда-то сверху: холодная, секущая, блядский дождь. — Да проснись ты, тупой ёж! Лихт трясет тебя, жетон цокает. А вы на войне, и даже нет второго, чтоб забрать с собой, оставив один на твоём бездыханном теле. — Сам ты тупой, ангел, — выплёвываешь с сарказмом. — Я устал. Сворачиваешься в клубок, выставляешь иголки, отрубаешься, а последнее, что помнишь, как он осторожно берёт тебя на руки, и ты утыкаешься носом в его ладонь.

#

Ты помнишь зал, свет, пианино и музыку, словно Бог снисходит на землю, и очередная блондинка, так похожая на Офелию, но не стоящая даже локона с её головы, умирает в автомобильной катастрофе. Лихт взъерошенный и нервный, переломанный и склеенный, росчерк белого и чёрного, нотные партитуры и мозоли на кончиках пальцев. Лихт — это крики: «Пошёл нахуй». Лихт — это броситься на врага, чтоб закрыть тебя от удара. — Ты так умрёшь когда-то. — Все умрут. И ты тоже. И с тобой всё ясно. Целая жизнь в криво нацарапанном «Хайд», уёбская собачья кличка, помнишь, как он видит тебя впервые на улице и берёт на руки. Ни одна Ева не задерживается во власти жадности, потому что тебе становится блядски скучно, но с Тодороки не бывает скучно. С ним — дёргано, зло, нервно. Психованно, страшно, больно. Ты говоришь сам себе, стоя на подоконнике: — С этим мальчиком пора кончать. Но пока получается только кончать с ним. Он целует опиумно. Смято, грубо. Взатяг, как скуривают косяк. От него синяки, что ахуевают рёбра, и тебя засасывает в чёрный водоворот его хриплого дыхания, властного, надменного голоса, а ты чёртов мазохист, и в тишине комнаты звонко звонит колокол — жетон — по утраченной тобой свободе. Лихт вжимает тебя мордой в верхнюю крышку пианино, грубо припечатав, но даже это не тот окрас, не те ноты. — Фальшивишь. — Тварь. Он грубей, музыка должна звучать громче, выше — грустным госпелом под куполом, исполнением в пустом зале. Цель святая — заглушить пустоту, засунуть с головой в колодезную воду, не испугавшись колючек, которые насквозь проткнут ладони, а этому придурку ещё играть, заставляя плакать. Это сложновато сделать с изувеченными пальцами, но он справится, всегда справляется, он же не ты. — Сильней. Тебе больно, но не так как нужно, это не твое любимое произведение, он хуйню играет. Надо так, чтоб от крика в горле тлели угли, чтоб вместо арии — рок, чтоб соседка вызвала полицию. — Ты что, меня жалеешь? — Никогда. С ним трахаться совсем не как с какой-то из твоих белокурых Мальвин. Он крепко сжимает твоё горло, когда ты сосёшь ему, и абсолютно искренне хочет придушить, но почему-то так этого и не делает. А после секса, когда он спокойно засыпает, ты убираешь с его лица упавшую седую прядь. Хью напоминает тебе недавно, что бывает, когда памятник рассыпается в гранитную белую крошку вместе с выдранным из груди комком мышц — ничего хорошего.

#

Когда вас снова разлучают, тебе становится хуёво, и даже пусть Хиган чертит непонятным узором росчерк сколов на твоей коже, отчего она загорается, и ты орёшь, не можешь выкинуть из головы Лихта, и что ему намного хуже, чем тебе. Двадцать четыре часа, а потом чёрный гроб и белые тапочки, всё по классике, ему понравится это цветовое решение. Но он ведь не виноват, что твой младший брат хочет всё утопить в крови, и не виноват, что у тебя когда-то встаёт на его музыку, и ты решаешь сделать его своей Евой. Хиган говорит бесконечное количество ничего, ему надоедает мстить за прошлый проигрыш, даже кровь у краёв порезов практически останавливается. Открывается дверь, серая паутинка сковывает запястья, потолок опасно наклоняется, заливисто хохочет кукольник, у него огромная белая шляпа на голове — безвкусица. Он широко улыбается. — Я принёс тебе подарок. Посмотри, кто хотел тебя спасти. Лихт отчаянно вырывается из серебряной сетки, блокирующей силы, похожей на рыбацкую, которую Беркия волочет за собой по полу, и ты некстати думаешь, что теперь не только ты, как блохастая псина, в цепях и на поводке — он тоже. — Смотри улов какой, — смеётся кукольник. — Хозяин, который приходит спасти своего слугу — это так трогательно. За его спиной горой вырастает Цубаки, за чёрными линзами очков не видно глаз. У тебя сердце проваливается вниз живота, всё внутри скукоживается от страха. Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, храброго смерть настигает только однажды, но это не твой случай. Это случай Лихта. Он надменно смотрит на Беркию, говорит: — У тебя ужасная шляпа, ёбаная безвкусица. Но это тебе приходится расплачиваться болью за его слова — Цубаки бьёт тебя наотмашь, голова дёргается, силясь покинуть шею, гильотина зовёт Офелию и она с радостью идёт, страстно желая мира, но тем самым посылает нахуй тебя и твою искорёженную привязанность. — Ты слишком распустил свою Еву, — говорит тебе младший брат. — Предлагаю закончить контракт досрочно. Серебряные нитки падают с запястий, и ты валишься на колени в лужу собственной крови, Цубаки смотрит сверху вниз, поправляет очки, коварно ухмыляется. — Убей его, и я тебя отпущу. — Отпустишь? — Конечно. Со всем этим пора кончать. Уныние — горький яд, встречаешься взглядом с Лихтом, по зрачкам режет мутной сепией. Можешь рассмотреть: на нём нет дурацкого рюкзака с ангельскими крылышками, и на правой руке сломано несколько пальцев. Больно идти, как будто тушат сигареты на ступнях, но ты делаешь к нему несколько коротких шагов. В руке материализуется рапира, Тодороки вскидывает голову, надменно сжимает губы, как бы безмолвно говорит — никаких просьб о пощаде не будет, не на того напал, блять. Становишься совсем близко, опускаешься на одно колено, все в комнате жадно смотрят, в предчувствии кульминации и развязки, а это у тебя развязанные руки, цепь падает с шеи, но ты так и остаёшься псом — вспарываешь серебряную сетку и вгрызаешься клыками в его тощее запястье. Кровь пульсирует, бьётся горячим потоком в рот, пьёшь жадно, кусаешь глубоко, упиваешься громадной силой, которую обеспечивает контракт, и цепь приковывает вас друг к другу. В который раз. Мир разлетается в цементную крошку, Лихт вскакивает на ноги и встаёт рядом, боковым зрением замечаешь Куро, значит он не такой долбоёб, как ты, и приходит не в одиночку. Вспышки пламени, звон клинков, Цубаки отступает, но бросает тебе напоследок, прежде чем скрыться: — Ты упустил возможность получить свободу. Звенит жетон, буквы кривые, у Лихта сломанные пальцы и кровоточащее запястье. Младший брат знает что-то, в чём ты и себе не признаешься, предложением убить протягивает конфетки твоим демонам, угощает в темноте самую больную и ублюдскую натуру, а они отвечают отказом. — Чего застыл, безмозглый ёж? Хочешь за ним пойти? Ты ничего не говоришь, просто валишься набок, и мир тонет в темноте.

#

Ёжиком просыпаешься ночью на его огромной кровати, хотя до этого думал, что с этим — бесповоротно, окончательно, безнадёжно, вовремя — пора кончать. Лихт лежит напротив и смотрит в упор, но не с ненавистью, а какой-то тоской и усталостью. Правая рука перебинтована до запястья. — Жаль, я бы послушал, как ты играешь. — Я и так играть могу, — вскидывается Тодороки. — У тебя пальцы сломаны. — Почти зажили. Я же не нюня какая-то, могу и потерпеть. — Только такой придурок, как ты, будет играть с искалеченными руками. — Сам ты придурок. Вы лежите ещё какое-то время, молчите. — Почему ты меня не убил? — спрашивает тихо. Обессилено просишь шёпотом: — Помолчи, пожалуйста. Подползаешь к его ладони, тыкаешься мокрым носом, как пёс, и Лихт понимает тебя без слов — осторожно гладит по колючим иглам.