непримиримость

      ночи с розарией можно было назвать удивительными, но они не называли. у них не было друг к другу чувств, а постельные утехи — лишь мимолетное потакание своим желаниям, переросшее в регулярный перепих во всех возможных и невозможных местах мондштадта. они перепробовали все места не только в своих домах, но и вне их стен: в тесных переулках, в саду, за углом таверн, даже в стенах святого собора барбатоса. и много где ещё.       тело розарии, несмотря на тренировки, плавилось в его руках. она выгибалась изящно, никогда не доставляла проблем и, в принципе, была неплоха и вне постели, но пихалась и царапалась больно, когда кэйа ей говорил о её красоте. в глазах розарии не было ни капли удовольствия, она будто скрадывала негу с чужих губ, пытаясь присвоить себе, а не делила одну страсть на двоих. кэйе с ней было… одиноко.       они никогда не обращались друг к другу по имени. коротая ночи вместе, ни разу не говорили о чём-то более серьёзном. даже о том, что между ними уже было, не говорили. потому что это можно было назвать случайностью, стечением обстоятельств, но не привязанностью или, упасите архонты, любовью.       у каждого были свои интересы, и они прекрасно понимали друг друга. их стремления были недосягаемыми, и происходившее между ними — хороший способ зализать друг другу раны.       — не более, чем секс, — как-то сказала розария, кутаясь после первой ночи в перепачканные простыни. тогда кэйа лишь молча кивнул, понимающе глядя на запиханный в шкаф портрет монахини, выглядывающий из-под тёмной ткани. потом заметил, что она всегда прячет его, когда он приходит к ней. могла и не прятать, потому что он такой же.       своего главного интереса он, в свою очередь, от неё не скрывал. не скрывал ни от кого, кроме самого интереса. у него весь дом был обвешан чем-то, что уж слишком явно намекало на его симпатию. в первую очередь, фотографии и портреты. на них всегда было двое или трое — либо улыбающиеся мальчишки, либо они же и высоченный мужчина, подхватывающий их на руки. помимо того, бесконечные разбросанные брошюрки из винокурни «рассвет», где хозяин угрюмо держит в руках бутылку отменного вина, при этом выглядя настолько недовольным, будто его заставили представлять напиток из слюны хиличурла. реклама так себе, но взгляд — что надо. непримиримый, холодный, равнодушный. желанный.       кэйа всегда шутил об угрюмости и мрачности названного брата. и всегда получал пинок, неодобрительный взгляд, подзатыльник или колкую фразочку в ответ. иногда всё вместе. должно было быть неприятно, должно было отпасть желание подшучивать и выводить из себя. а кэйа мазохист, кэйа продолжал.       не мог примириться с тем, что он — не его. говорил не с ним (а если с ним, то вынужденно), улыбался не ему, спал не с ним, дни проводил не с ним. ох, как кэйа завидовал джинн… её смущённая улыбка и неловко натянутая блуза с высоким воротом в отдельные дни говорили красноречивее слов, и хотелось лезть на стену. кэйа улыбался, конечно, но едва ли искренне. и скулил потом тихо и протяжно, выливая в себя очередную бутылку вина под вечер.       он любил ошиваться в таверне, особенно тогда, когда за стойкой бармена стоял дилюк. приходил зачастую в компании розарии, но тогда начинал вести себя как последний идиот: голос становился громче и выше, руки липли к бёдрам монахини и её талии, а глаза… никогда не смотрели на спутницу. только на бармена. «ревнуешь? разозлись». но даже если взгляды пересекались, дилюк никогда ему ничего не говорил. только демонстративно фыркал, отворачиваясь и сухо приветствуя очередного посетителя.       и всё равно, если кэйа оставался допоздна и заплетавшимся языком разговаривал с розарией, которой уже давно не было рядом, до дома его неизменно дотаскивал именно дилюк. видел, как много его лица в чужом доме, и старался об этом забыть. однако мерзкое возмущение душило его каждый раз, когда засосы на смуглой шее непристойно выглядывали из-под расстёгнутой рубахи.       но дилюк никогда не примирится с тем, что язык кэйи способен был на признание только в его снах.