Ребёнок

      В камине тихо потрескивали поленья.       Леви подцепил полупустую чашку за край кончиками пальцев, чувствуя пар на ладони, аккуратно глотнул. Приятный жар обдал горло, в носу засаднило. За глотком последовал вдох — надо было успокоить нервы. Сжимающие край листа пальцы другой руки медленно расслабились. Рапорты комкать не положено, господин Аккерман, держитесь в рамках устава, вы пока что еще на работе.       Лист, исписанный ровным убористым почерком лишь наполовину, сменился другим — с кривыми закорючками больших букв и каплей крови в самом низу. Ну право слово, Йегер, ты же не контракт с дьяволом заключаешь, а пишешь официальный документ, мог бы и зажать нос, бери пример с Арлерта. Хотя у тебя все же лучше, чем у Браус и Кирштайна, поздравляю — у первой жирное пятно, у второго и вовсе чернильное, будто пером писал, а не шариковой ручкой, и кляксу поставил. Чудесно. И вишенка на торте — Аккерман…       Такой же идеальный отчет, как и у Арлерта, но Леви сжал край листа снова.       Надо выпить что-нибудь покрепче чая, иначе он попросту кого-то убьет. И разрядить пистолет. И убрать ножи подальше. А лучше выйти на балкон и проветриться, пока его еще не вызвали на ковер. А Эрвин и подождет, если что. Не в первый раз.       ***       Глухая злость не утихла даже после разговора с Ханджи, которая успела заскочить перед тем как его дернули в кабинет местного «командора».       Полковник Смит не зря возглавлял кадетский корпус, лучший в префектуре (а вообще-то единственный), и внушал уважение и субординационный трепет одним своим видом… Но не у Леви. Леви было срать на субординацию еще с того момента, как он сам поступил в этот чертов корпус тринадцатилетним пацаном и врезал в первый же день своему командиру в глаз. Эрвин тогда был на несколько курсов старше и всего на десяток сантиметров выше (потом разрыв увеличился), но почему-то они стали друзьями. И остались друзьями до сих пор, только Леви благополучно задержался в должности капитана, навоевался во всевозможных горячих точках, получил пенсию с порядочной выслугой и вернулся сюда, «в родные пенаты», уже как командир для собственной группы кадетов, потому что пойти было особо некуда — за всю жизнь он научился убивать и воевать, а первое было запрещено законом. Эрвин же, оставшийся здесь, пополз вверх по карьерной лестнице — еще бы, с его-то мозгами — и в свои сорок два был непоследним человеком для правительства.       Учитывая все вышеперечисленное, Леви не испытывал никаких мук совести от того, с какой силой хлопнул, выходя, дверью кабинета полковника. В спину раздался раздраженный окрик — еще бы, не он один сегодня зол. Из-под носа целый отряд кадетов сбежал, головы у всех полетели бы, случись что с безголовой детворой.       К слову о детворе…       Вот они, стоят навытяжку, трясутся. Страшно, конечно. Леви уверен, сам бы сейчас своего лица испугался, если бы в зеркало посмотрел.       — До выяснения по комнатам, — шикнул он, разворачиваясь на пятках и направляясь в другую сторону. Бросил коротко через плечо: — Аккерман, за мной.       Пошла, надо же. Маленькая бестолочь, лучше бы сбежала под шумок вместе с перепуганными друзьями.       Леви отпер двери на лестницу к жилым комнатам старшего состава, пропустил ее вперед. Медленно закрыл за собой створку, убеждаясь, что замок защелкнулся крепко. Вдохнул сквозь зубы.       — Я прошу прощения, капитан, — ровно заговорила Микаса, опередив его лишь на какие-то доли секунды. — Мы поступили необдуманно и…       — Необдуманно? — зашипел Леви, резко разворачиваясь. Пальцы впились в воротник идеально выглаженной рубашки, с силой потянули. — Так теперь принято называть самоубийственный групповой идиотизм? У вас что, одна извилина на шестерых и та не работает?       Девчонка не изменилась в лице, хотя взгляд коротко дернулся, а в темных глазах мелькнул испуг. Силой заставив себя выпустить отворот чужой формы, Леви тут же схватил Микасу за запястье и потянул вверх по лестнице. Сегодня выдержка в отпуске, он слишком зол!       Внутри все клокотало и вырывалось рычанием сквозь зубы, последний раз он так злился, кажется, на младшую сестру, когда та заявила, что планирует уехать к своему жениху в другой город.       Микаса, видно, его состояние уловила, потому что попыталась ненавязчиво вывернуться из-под руки, но закончилось все тем, что Леви, приостановившись на одном из лестничных пролетов, притянул ее к себе и отвесил звонкий шлепок.       А потом потащил вверх снова, не потрудившись даже ослабить хват.       Они миновали еще этаж, и мужчина нырнул в как всегда темный коридор — здесь вечно перегорали лампочки. Тонкая ручка в ладони заметно напряглась, но Леви не дал себя остановить и втащил девчонку в комнату, снова с силой захлопывая за собой дверь. Путь к креслу не занял и десяти секунд, хотя Микаса успела извернуться и упереться ногами в пол в самый последний момент:       — Господин капитан, нет! Только не так!       — Да, рядовой, — фыркнул Леви, дергая с куда большей, чем у ребенка, силой ее к себе. Тихо охнула Микаса, уже уперевшись животом в его бедра. — И именно так.       Попыталась вскочить, но вышло так себе — Леви тут же придавил ее к своим коленям. Разумеется, Микаса была человеком тренированным — и тренированным хорошо, иначе бы не поступила в кадетский корпус — но все же у пятнадцатилетней девушки против взрослого военного, к тому же достаточно сильно разозленного, не было никаких шансов.       Когда длинные пальцы подцепили пояс брюк, она все же снова дернулась, попытавшись вывернуться, и даже перехватила Леви за запястье, но ей только жестко выкрутили руку, прижимая локтем к пояснице.       — Дядя, пожалуйста!       Леви на попытки уцепиться за его рукав не отреагировал, сдернул с девушки форменные брюки, а за ними и белье, и припечатал пока что светлые ягодицы крепким шлепком. Зашипел, чуть наклоняясь и сильнее выкручивая девчонке руку:       — Ах уже дядя… Неужели?! — размахнулся, и ладонь с громким хлопком опустилась на открытый зад снова. — Я не желаю ничего слышать.       Шея Микасы пошла неровными красными пятнами, кулаки мгновенно сжались. Дергаться не было больше смысла — без брюк это выглядело бы совсем стыдно, да и руки были плотно зажаты, одна — в крепкой хватке, другая — вытянутой вперед.       — По-твоему одна глупая шалость стоит поломанной жизни? — начал Леви над ней. Прекрасно, что его рука давно уже не уставала, он не собирался жалеть эту дуреху снова! — Ты все решила испортить?       Волосы неудачно закрывали ее лицо, но оголенная из-за задранной рубашки спина видимо напряглась под рукой, и явно не от следующего шлепка.       Больше Леви пауз не делал, с мстительным удовольствием наблюдая, как под его ладонью краснеет кожа сначала аккуратных ягодиц, а потом и бедер. Микаса молчала, как партизан, все еще напряженно сведя лопатки и закаменев плечами. Иногда только вскидывала голову чуть выше.       Шлепки были звонкими, крепкими и, несомненно, приносили достаточный как минимум, дискомфорт, чтобы лишить ее на какое-то время возможности сидеть ровно, но Леви пока не планировал останавливаться. Пятна от его руки на секунды загорались совсем светлым, а потом густо розовели, уже почти алели на бедрах.       Если Оруо был в своей комнате, он наверняка слышал, чем они тут сейчас занимаются — стены-то картонные. Но Микасе это знать ни к чему, да и Бозард никому не расскажет. Может, подколет для приличия в столовой, но Леви как всегда сделает вид, что не понимает, о чем вообще речь.       Микаса дернулась коротко, зашипела сквозь зубы — пыталась держаться спокойно, ха.       — Чем ты думала, ввязываясь в эту авантюру? — давил в глотке рык Леви, опуская теперь на беззащитный зад куда более тяжелые шлепки. Ладонь быстро взлетала вверх и снова впечатывалась в уже порядком покрасневшую горячую кожу. Микаса чуть перебирала ногами, явно этого даже не осознавая. — Когда твой отец отказался пускать тебя в армию, к кому ты приехала, сбежав из дома в чертов другой конец страны? К кому ты прибежала в слезах? Кого ты упрашивала помочь тебе? Кого, не помнишь? «Дядя, я буду стараться!» Так ты говорила? Я повелся на твое упорство, на сознательность, на желание работать, пока от усталости не будут отключаться мышцы, я убедил твоего папашу, я готовил тебя все это чертово время, чтобы ты поступила в корпус без каких-либо сложностей, я тренировал тебя, я тратил на тебя свое время, и что я получаю? Безответственность и нелепую стайность? Для чего все это было? Для того чтобы в итоге ты послала нахер все мои труды, собственные старания и заслуги и вылетела с программы из-за идиотской выходки? Ради этого я убил на тебя столько дней? Дерзкая, неблагодарная девчонка!       Шлепки не прекращались, тяжелая рука опускалась быстро и часто, а кожа ягодиц расцветала с каждой секундой новым оттенком красного все гуще и гуще. Леви был зол, правда зол. Он потратил столько сил, чтобы абсолютно не подготовленный к жизни ребенок превратился в умелого бойца с твердой рукой и крепкой психикой! А она сбежала с этими идиотами в самоволку в дежурство отряда!       — Пореви еще, — шикнул Леви раздраженно, когда из-за «надежной» завесы темных густых волос послышался придушенный всхлип. — Бестолочь, ты же сама у себя отобрала такой шанс!       Разговаривать с девчонкой и все обсуждать не хотелось, да и ей явно нечего было сказать — иначе бы уже попыталась. А она молчит, только носом шмыгает и в ковер вцепилась. Правильно, стыдно и должно быть. Поэтому Леви просто отчитывал вжавшегося в его колени ребенка, не забывая подкреплять слова очень ощутимыми шлепками.       Наказывать и ругать он не особенно любил, но в большинстве случаев у него почти не было выбора, а оставить все просто так не мог.       Когда сестра уехала, он оказался совершенно один. Девочка влюбилась, это было ясно, как день, но Леви все равно был довольно сильно обижен. Она бросила его, в конце концов. Потом плюнул на все, подумав, что обида глупая и почти надуманная. Приезжал на свадьбу, потом просто в гости. Зять умом не блистал, но сестру любил, и Леви не переживал. Когда у них родилась дочка, даже остался пожить ненадолго. Иногда ребенка отдавали ему на выходные.       А потом… Сколько бы лет не прошло, Леви все приходилось гнать от себя дурацкие мысли: если бы он не отпустил сестру тогда к жениху, она бы не переехала, не пошла бы спустя восемь лет в магазин и не попала бы под ту машину. Глупая смерть для полицейского. Страшная смерть для жены, матери и сестры. Микасе было восемь тогда. И у Леви крепло ощущение, что если он сам винил во всем случай, зять обвинял именно Микасу — непонятно, почему, но других объяснений его неприязни к дочери Аккерман найти не мог.       Микаса приехала к нему с разряженным телефоном, маленьким рюкзаком, стоптанными ботинками, ссадиной на щеке, одним единственным бутербродом и полными решимости заплаканными глазами. Леви порывался вернуть ее домой, но ребенок как-то сумел убедить его, что оставить все как есть будет хорошей идеей.       Потрясающе, с чего она вообще решила, что поход в город среди ночи в дежурное время — это для нее хорошая мысль?       Стоило бы ее выпороть. Но нет. Девушка, ребенок… И слишком похожа на сестру. Он просто не сможет.       Ладонь неприятно саднило, но это пока мало останавливало. Прошло от силы минут пять, и пусть задница у девчонки уже ярко-алая, этого явно не будет достаточно.       Микаса вздрагивала от шлепков, чуть вертелась. Брюки сползли к высоким ботинкам, обнажая стройные белые ноги в синяках и мелких порезах. О, наверняка ей больно. Так и должно быть.       Когда тонкие пальцы впились в его штанину прямо над ботинком, на ягодицах и бедрах девушки уже расплывались бордовые пятна. Она совсем затихла, только дрожала всем телом и иногда роняла неосторожные всхлипы, сдерживаясь изо всех сил.       Леви поднял руку в последний раз, крепко шлепнул по самой середине ягодиц, выбивая еле слышный стон сквозь плотно сжатые губы, выпустил руку девушки, рывком, не особенно заботясь о сохранности чужой и без того пострадавшей задницы, потянул вверх трусы, а потом вернул на место брюки под тихое шипение, переходящее во всхлип.       — Поднимайся.       Злость все еще была, теплилась под ребрами, но Леви не позволил ей разгореться. После наказания в ругани и криках не было никакого смысла.       Девочка вставать не спешила, хотя старалась — руки, упирающиеся в пол, дрожали. Леви закатил глаза, поднимая субтильное тельце на ноги самостоятельно.       По бледному, покрытому очень контрастными алыми пятнами стыда лицу ручьями лились беззвучные слезы. По подбородку стекала струйка крови из глубоко прокушенной губы.       — Хватит реветь, — прохладно велел Леви, вытягивая из кармана платок и стирая с лица племянницы кровь.       Тонкие плечи задрожали только сильнее, девочка глухо всхлипнула, прикусила теперь уже другую губу, опустила голову, прячась за челкой. Леви с минуту смотрел молча, как она пытается успокоиться, душа прерывистые вдохи. Прекрасно ведь знает, что он ненавидит плач в любых проявлениях, он говорил ей об этом неоднократно.       Придушив тихий голос внутреннего сарказма, Леви снова потянул ее за руку, чуть раздвинул ноги, позволяя осторожно прижаться к себе. Микаса уткнулась в его шею с долей какого-то тихого отчаяния и горько расплакалась, чувствуя, как плечи обвивают сильные руки.       Сквозь тонны соплей и литры слез — по личному мнению Леви, конечно же — она выдавила коротко:       — Простите, дядя…       Леви снова закатив глаза, медленно провел рукой сначала по влажным чуть растрепанным волосам, приглаживая их в подобие приличной прически, а потом и по взмокшей ровной спине. Пришлось подавить чуть раздраженный вздох, но ребенка он продолжал обнимать и поглаживать по пояснице.       — Я, кажется, велел прекратить рев.       Микаса явно вознамерилась вылить все невыплаканные слезы в целом за прожитую жизнь, или как минимум за это лето диких тренировок, на которых и хотелось сесть и разреветься, а нельзя было. А до этого — за бесконечное равнодушие отца. А до этого — за смерть мамы. И за эту злополучную порку, конечно же.       Леви устало прикрыл глаза, устраивая подбородок на макушке прижимающейся к нему девочки.       К тому времени, как та перестала хлюпать носом, прошло почти полчаса. Сидеть в кресле в таком положении было не особенно удобно, но сгонять ребенка Леви не стал, давая успокоиться и только тихонько гладя по шелковистым темным волосам.       — Меня выкинут из программы, да? — всхлипнула Микаса, не спеша отстраняться.       — Разумеется, да, — позволил себе толику едкости Леви. — Такое количество нарушенных правил за одну ночь! Я удивлюсь, если Эрвин это проигнорирует. И нет, я не собираюсь помогать тебе. Это твоя жизнь. Считаешь себя взрослой, справляйся с проблемами самостоятельно.       — Я бы вас не попросила.       Конечно не попросила бы. У нее, кажется, вообще был лимит просьб на всю жизнь — одна единственная.       — Я знаю, что не попросила бы.       Следующее прозвучало совсем уж тихо:       — И я не считаю себя взрослой.       — Вот как? — иронично уточнил Леви, чувствуя все еще теплящееся легкое раздражение. Еще бы она себя взрослой после всего этого чувствовала… Вот тогда он бы ей точно ремня всыпал. — Неужели…       Но девчонка прижималась к нему все еще слишком сильно, так что тревожить лишний раз уже минувшую истерику Леви не стал, пожалев свернувшуюся в клубочек на его коленях племянницу.       Они молчали несколько минут, а потом Микаса неловко сдвинулась, явно неуверенная, хочет ли уже смотреть в строгие серые глаза. Решила, что не хочет, крепче прижалась к Леви, будто боялась, что он куда-то уйдет прямо сейчас. Окликнула:       — Дядя… — Леви не стал отстранять ее от себя, но все же чуть наклонился, на секунду ловя почти испуганный взгляд. — Что мне теперь делать? Отец… После всего, что я наговорила, он не пустит меня обратно… Он и так был рад, что я ушла… К-куда я..? Я даже не знаю, куда пойти… Я не знаю город, и…       Захотелось смеяться.       Леви обнял девочку крепче, не заботясь о том, что в таком положении ей наверняка больно сидеть. Наклонился к все еще алому уху, негромко произнес:       — Глупый ребенок.       Микаса шмыгнула носом, сжала руками его торс, совсем уж прячась на обтянутом формой плече.       — Я по-твоему оставлю тебя на улице? — Леви погладил ее по волосам коротко, почти силой отстранил, чтобы заглянуть в красное лицо, отер слезы с щек: — Хватит плакать. В программу берут каждый год. Попробуешь снова в следующем октябре. Правда, в шестнадцать будет уже меньше шансов. Заодно подготовишься получше.       — Я и так была лучшей, — тихо фыркнула Микаса, и не то чтобы Леви был с ней не согласен.       — Я бы не сказал этого о твоем поведении.       ***       — То, что вы покинули расположении части, мы, конечно, учтем. Не надейтесь куда-либо выйти в свободные дни или праздники в этом месяце и в следующем, можете считать, вы под арестом. Я отстраняю вас от занятий на две недели, но в урочные часы вам запрещено выходить из казарм, учтите, за вами будут следить. Пока что это все. Не вздумайте натворить что-то еще, иначе вылетите отсюда пробкой, все шестеро. Я и так делаю вам одолжение, вы должны это понимать. Свободны.       Дети смылись из кабинета полковника с поразительной скоростью, даже в дверях не толкались, а сам Эрвин, стоило им остаться наедине, устало сполз в свое кресло.       — Тебя так утомила твоя речь? — хмыкнул Леви, усаживаясь напротив. Друг махнул рукой. — Мягко ты с ними. Я бы выкинул.       — Поэтому командую тут я, — в ответ усмехнулся Эрвин. — Куда, кстати, ты уводил Микасу? Мальчишки так заступались за нее.       — Да?       — Ага. Особенно Жан.       — Кирштейн? — скривился Леви. — Да нет. Не дай бог. Еще романов мне не хватало.       — Да ладно тебе, — пожал плечами Эрвин. — Кстати… Все забываю спросить. Аккерман. Однофамилица что-ли?       — Дочка сестры.       Эрвин молчал около минуты. Смотрел куда-то сквозь Леви, осмысляя и думая о чем-то своем. Леви даже знал, о чем.       — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Удивил. Не ожидал такого. Серьезно? Я думал, у нее не было детей.       — Как видишь, все же были. Не переживай, только дочь. Других родственников у меня нет, в корпус по блату просить пристроить не буду.       Эрвин усмехнулся снова, но уже как-то невесело, а взгляд усталых глаз потемнел совсем.       — Мог бы и раньше сказать.       — Чтобы ты делал ей поблажки? Я бы и не говорил, если бы ты прямо не спросил. Ханджи знает, и этого достаточно.       — Эй, чем Ханджи лучше меня?       — Она не возглавляет Корпус и она не сентиментальная. Ёбнутая, но не сентиментальная. Кстати, не думай, что девчонка у сестры от тебя. Даже если вы трахались перед самым расставанием, она была беременна не от тебя. Микаса точно не твоя дочь. Я уже проверял.       — Ты вообще хоть что-то мне говорить собирался?       — Не то чтобы. Ладно, бывай, Эрвин. Мне мелочь проведать надо. Раз уж ты их помиловал, пойду назначу им тренировку с утра пораньше, чтобы жизнь медом не казалась. Оправдаю репутацию конченого урода.