Remember

*** – Оль, она кушать хочет, по-моему. Мне выйти? – спросил он, понимая, что кормление — их особый язык любви, к тому же процесс слишком интимный. – Нет, Паш. Останься, пожалуйста. Паша передал Оле дочку, та сразу приложила малышку к груди. Сашка присосалась, и сквозь подступающую тишину, новоиспечённые родители слышали, как их кроха глотает. Оля встала с кровати и переложила малышку в кроватку. – Ты чего встала-то? Сказала бы, я бы её уложил. – Я не немощная, хоть и очень голодная. Местная еда вообще не располагает к себе. – желудок сжался от голода и предательски урчал. Павел посмотрел на больничную стряпню, и внешний вид её, действительно, не привлекал: бульон куриный с сухариками, картошка на воде и сероватого оттенка котлета. Однако, ничего другого здесь не предлагали. – Оль, давай договоримся, что ты сейчас поешь что-нибудь из предложенного, а завтра я тебе принесу вкусное, домашнее, как ты любишь. – Я тебя обожаю, Пашка, ладно — твоя взяла. – Отлично, давай ложечку за маму, ложечку за папу. – приговаривал Павел, закармливая Олечку бульоном. – Пашка, нам с тобой так повезло! Господи, как невкусно, Рыков. Почему они не могут готовить так же умопомрачительно как ты? – Не знаю... – развёл он руками, – Ты наелась? Или ещё котлетку? – Эх, ладно, давай свою котлетку. Оля завершила трапезу и завернулась в одеяло. – Теперь я спокоен: вы обе сытые, и я могу идти домой завтрак тебе готовить. – Люблю тебя... – Целую. Сашка, будь умничкой. *** Утро у Павла Рыкова началось рано, вернее будет сказать, что его сменила стремительно пролетевшая ночь, в которую он собирал кроватку и пеленальный столик. И хотя, сегодня в квартире с ним была мама, он ничего не успевал. – Зараза, придётся всё начинать сначала. – возмущался он, снимая с плиты убежавшее молоко. – Паш, почему ты мне ничего не сказал? Я бы всё приготовила, собрала. – Мам, ты всю ночь пелёнки гладила, и стерилизовала погремушки, неужели я мог тебя заставить ещё и у плиты стоять? Молоко убежало, творог остался, значит, каша отменяется и будут сырники. Марина смотрела на сына и не понимала, в кого он вдруг таким получился: заботливым, внимательным к деталям. Её восхищало то, как он относится к Ольге, вернее, к ненаглядной Олечке, трясётся над ней как над основой мироздания. Может, не такая она плохая мать. – Сынок, иди полежи немного, я всё сделаю, – Марина замешивала творог для сырников и разогревала сковороду. – Ладно, только много сахара не добавляй, Оля не любит. – Ну, я догадываюсь, как Оля любит — Изюм я уже положила. – Откуда ты знаешь? – удивлённо спросил Павел. – Секрет... Через двадцать минут Марина сложила готовые сырники в контейнер, а куриный бульон перелила в термос. – Готово всё, поехали. Павел помог маме одеться, и уже распахнул дверь. – Паш, я носочки забыла взять для Сашеньки, подожди три секунды. – Марина прошла в гостиную и забрала розовые крохотные носочки. – теперь можно ехать. Они заперли дверь и поехали в центр. *** Дочка Паши и Оли, на удивление, была спокойной, будто чувствовала, что маме нужно восстановить силы. В дверь постучали, Сашка уже проснулась, взгляд был мутноватым, щёки не вмещались в чепчик, а цвет лица ещё был крвсноватым. – Господи, Рыков, мог и не стучать, напугал до полусмерти. – Здравствуй, Олечка, – бодро поприветствовала Марина и подошла к кроватке, где лежала маленькая Сашка. – Ты мне про смерть брось, вчера с лихвой наслушался. Доброе утро! – Доброе! – Оля обвила руками шею мужа и нежно поцеловала. – Нас завтра выписывают. – С этим потом, завтракать давай? – Паша подал ей сырники, и Оля уплетала их за обе щёки. – Вкуснотища! – Мама готовила, нравится? – Очень... Это многое объясняет. – И что же это, Олечка, объясняется? – спросила Аверина. – Хотя бы то, в кого у Паши кулинарный талант. *** На следующий день наступила долгожданная выписка. Маленькую Сашку нарядили в тёплый розовый костюм, чепчик и шапочка в тон, на ножках красовались носочки, подаренные бабушкой, завершал картину выписной конвертик с лебяжьим пухом. Ольга надела коричневый брючный костюм, ботильоны, бежевое пальто. Дополнял картину безупречный макияж и круглая оправа очков. Горлеливой походкой она вышла из дверей выписной, держа дочку на руках. Паша обомлел: его Олечка будто стала ещё более прекрасной, чем раньше. Он даже забыл, как дышать. – Это тебе! – он подал ей громадный букет роз, – Дома тебя ждёт сюрприз. – Интригует, Пашенька... Дочку бери и пойдём скорее домой. Они прошли в машину и направились домой. За рулём была Марина Аверина. Павел помог дамам выйти из автомобиля, дочку он нёс на руках. – Девочки, простите, сегодня я за вами ухаживать не могу, – Павел разулся и отнёс малышку в спальню. Ольга и Марина разделись, и проследовали в комнату. *** Паша уже развернул конверт с дочкой, чмокнул её в щёчки. – Как у нашей лапочки маленькие тапочки, – приговаривал он, снимая с Сашки носочки. – Да, Паша, я тебя совсем не знаю. – констатировала Марина. – Мам, напугала... – Всё-всё, не мешаю. Ушла ставить чайник. Оля забралась на кровать, и они с Пашей рассматривали дочку: тоненький курносый носик, почти белоснежная кожа, ярко голубые глазки, длиннющие реснички и тёмные локоны. – Арефьева, чуть не забыл, это тебе – Паша подал ей коробочку с цепочкой из белого золота. – Паша, ты золото! Спасибо огромное! – Белое золото-то, Оль. – Рыков, я тебя обожаю.