Истерия

      Он рисовал этот момент много лет в своих фантазиях. Их свидание. Допустим, это её квартира. В магнитофоне лёгкая ненавязчивая музыка, например, та старая песня M People — простой электронный сэмпл, сексуальный вокал. Он пританцовывает, курсируя между кухней и ванной, пока зажигает свечи и роется в коробке с бомбочками для ванны и бутылочками пены всяких цветов и ароматов. Девушкам такое нравится, Скалли не исключение. Классика никогда не устаревает.       Итак, музыка есть, свечки зажжены, романтическое настроение создано. Босые стопы мягко и бесшумно переступают порог ванной, всё заволочено белым душистым паром, в мутном зеркале не разглядеть отражения — высокая темноволосая фигура с прямой спиной и в рубашке с подкатанными рукавами. Скалли уже готова и ждёт только его. Она в ванне, голова расслабленно откинута на свёрнутое полотенце, белые точёные руки растянулись по бортикам. Он на пару секунд подвисает на её кистях, с которых только картины писать, — так изящно согнуты, тонкие суставы, костяшки просвечивают под кожей, хрупкие птичьи косточки, или струны, натянутые на гриф скрипки от центра её запястий к колкам-костяшкам. У неё совсем маленькие детские ручки. Пальцы длинные из-за остреньких ноготков, очень ухоженные, аккуратные, хоть и без видимого яркого маникюра.       Он представлял, как перецелует каждый. Сама нежность, сама хрупкость.       Она не видит его, лёжа головой к двери, и не слышит приближения до последнего момента. Вода прозрачная, без пены, её груди чуть выступают над глянцевой поверхностью, соски призывно заострились, и ниже, между складок её бёдер, словно бутон лилии или чаша Грааля причудливой выделки, лишь намёком темнеет островок волос — средоточие его голодного чёрного естества.       Её коленки трутся друг о друга, меняя положение ног. Он присаживается сзади, невидимый, прячущийся за зеркалами, будто фокусник, но уже готовый сорвать завесу, заполнить собой пространство, утвердиться как точка наибольшего притяжения на её орбите, сердечник из неплавящегося железа немыслимой массы и твёрдости. Меч её ножен. Порох её гильз. А она — его рыжая искра.       И он заполняет её собой. Его голая рука между её беззащитных грудей похожа на лапу зверя, грубая и покрытая жёсткими волосами, увитая вздувшимися венами. Скалли вздрагивает, когда без всякого предупреждения та соскальзывает в воду по локоть и толстый шершавый палец безошибочно находит дорогу между гладких бархатных половинок к влагалищу, изгибаясь внутри крюком. Бёдра инстинктивно сжимаются — так пясть его ладони лишь сильнее давит на клитор — неправильное решение, девочка.       Скалли откидывает голову к его плечу, ища прикосновения более личного, трепетного, чем беззастенчивое тупое проникновение, разлепляет губы, но не глаза. Её волосы так близко, что невозможно не утонуть в их запахе, зарыться лицом с полным ртом налипших медно-рыжих паутинок. Сейчас они ближе некуда. Свободная рука накрывает ей глаза, отчего по излому её горла болезненно тяжело прокатывается проглоченная слюна. Её плечи, шея, ладони на краях ванны напряжены, практически закостенели. Он вдруг понимает, что может объять её всю: насадить снизу, фиксируя на длину собственной руки, а другой, скажем, перекрыть ей кислород. Может ласкать и выдавливать из неё жизнь одновременно. Эта невысказанная идея вязнет у него на зубах.       Он вспоминал её все эти годы. Ему необходимо было её видеть, теперь — сильнее всего, когда руки наконец развязаны. Незакрытый гештальт, зависимость на сексуальной почве, нездоровая любовь — называй, как хочешь. Образ Скалли запал ему в душу, будто его прикололи в области сердца, как фото любимой девушки, молодой и напуганной, с нежными рыжими волосами, с веснушками и этими маленькими пальчиками.       Он не станет с ней торопиться. О нет, Скалли для него особенная. Позаботится о девочке, как она того заслуживает, без спешки, без суеты: вымоет ей волосы, уделит внимание каждому сантиметру её манящей кожи, а затем возьмёт её в её же постели. Или лучше сделать это до ванны, чтобы не смывать естественный запах и вкус?       Она не будет мучиться, ей будет хорошо. Он не хочет ломать её — совсем наоборот. Возможно, она даже кончит.       Твёрдая рука разжимает глаза и ложится на шею тугим корсетом, обхватывая её почти полностью, в то время как пальцы делают свою работу внутри её упругой, атласно-гладкой тесноты. Он знает, какого цвета её матка, — пунцовая, полнокровная, лоснящаяся, такая, что не сдержать мгновенного выплеска возбуждения и желания трахать, кусать, рвать зубами.       Платон писал: «Подобным же образом и у женщин та их часть, что именуется маткой или утробой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения; когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути и не даёт женщине вздохнуть, доводя её до последней крайности».       Пульсация её сонной артерии. Беззвучное шевеление губ, трепет ресниц. Густой горько-сладкий воздух. Бит магнитофона: «Day-o. Umba day-o. Mambu ji ay-o. Don't look any further. Day-o. Umba day-o. Na jam bay um bay-o. Don't look any further». Она всё ещё не видит его, не может повернуть головы, пока его дыхание обжигает ей шею, челюсть, раковину уха. Она пытается сказать что-то. Позвать кого-то.       Ма?.. Мал?..       И он шепчет ей в ухо:       — С кем ты сейчас, детка?       Малдер.       Они с Малдером. Едут в его машине из Александрии в… чёртовы ебеня. Она живёт в Вашингтоне сто лет и понятия не имеет, куда ведёт эта дорога. В салоне воняет затхлостью и горелой пылью от работающей печки. Снаружи стена дождя. Одно- и двухэтажные кирпичные таунхаусы, узкие туристические улицы, тёмные безлюдные парки. Вывески баров, газетные киоски, сиротеющие автобусные остановки — приюты бродяг и наркоманов. Впереди призраки угрюмых многоэтажек, скорее похожие на социальное жильё, чем на элитный спальный район. Меньше зелени и красного кирпича, больше бетона и ободранных афишных тумб, фонарей вдоль обочины, скрючившихся и скорбных, будто огромные свечные огарки. Скалли так и не привыкнет, как скоро темнеет в это время года. Они мчат по дороге, и она всё ещё понятия не имеет, куда, но, кажется, заземление работает.       — Я недостоин тебя. Всегда так считал. Чёрт возьми, я пытался тебе сказать… кучу раз.       Малдер порет горячку. Ну, класс. Он ведёт и не сводит глаз с пестрящей заплатками дороги, за мельтешащими дворниками обзор дай Бог, чтобы метров на пять, — слепое, гневливое око циклона прямо по курсу. Воспалённый фонарный свет играет движущимися тенями, как луч проектора, и Скалли замечает краем глаза, как по щеке Малдера слезинкой скатывается тень от капли на лобовом стекле.       Погоди. Малдер плачет?       — Я всегда знал, что испорчу тебе жизнь, если дойдёт до чего-то серьёзного, — что в переводе с малдеровского означает: «Я жалею, что у нас был секс». Замечательно. — Как мне… что мне сделать, чтобы ты перестала меня ненавидеть? — как минимум перестать быть жалким и городить чушь. — Мне быть рядом или отвалить от тебя ко всем чертям?.. Господи боже! — тут он вцепляется в руль обеими руками и резко оборачивается в её сторону, заставляя отшатнуться к пассажирскому окну. — Да, я урод! Я воспользовался тобой, повёл себя не по-мужски…       — Как раз-таки очень по-мужски, — не выдерживает Скалли. Надо срочно сбавить обороты, поправить макияж — её маску здравомыслия, — чтобы он не думал, будто ей не всё равно. — Ты воспользовался мной? — Скалли агрессивно откидывает козырёк и демонстративно глядится в абсолютно тёмное зеркальце: ей не надо себя видеть, она знает, как выглядит в тёмной помаде и с густо подведёнными глазами, и пышной укладкой, как в старые времена. Как знающая себе цену кошечка. Она резко шаркает затворкой на зеркале. — Ты серьёзно не понимаешь, что происходит, да?       — Нет, Скалли! Ты ничего мне не объясняешь! Иногда у тебя такое лицо, как будто ты хочешь, чтобы я врезал самому себе.       Он раздавлен, и она даже толком не понимает, почему. Тень дворника стрелкой метронома скользит по жёлтому лицу туда-обратно — шорх-шорх, шорх-шорх. Какой-то осунувшийся, небритый, нечёсаный, мягкие черты заострились до неузнаваемости, скулы и кости под запавшими глазами выпирают, будто не ел и не спал неделю. Ещё эта отвисшая челюсть, будто собирается… Чёрт. Он моргает, глядя перед собой на дорогу, и точно — с длинных ресниц в углу глаза бликом срывается слеза.       Так тебе и надо.       — Что тебя останавливает? Явно не инстинкт самосохранения.       — Вот! Ты слышишь себя? Ты разговариваешь как… — он шмыгает сопливым носом, — стерва.       — Ты хотел сказать «как сука».       И почему её это заводит? Бередить ему раны, видеть его слабым, уязвлённым. Раньше она не обращала внимания — каким он становится, когда плачет. Как мальчик. Сейчас скривится, заломит бровки, надует нижнюю губу…       Скалли шумно вздыхает, как злобная училка.       — Куда мы едем? — молчание. Ещё один тяжкий вздох. — Я переступила через себя, Малдер. Я душу перед тобой вывернула, а ты мне ответил лишь отвращением, полным непониманием. Как будто я тебя втянула во что-то предосудительное, мерзкое…       — Это моя вина. Я это допустил, — тараторит. — Ты была сама не своя, ты и сейчас не в себе. Это просто д-дикость…       — Что?       — Переспать с женщиной сразу после того, как её чуть не изнасиловали! Это — дикость! — орёт Малдер в лобовое стекло, заглушая радио, и его голос тут же срывается до влажного сипения. Он убавляет звук магнитолы на минимум. — Это неправильно, Скалли.       — Да что ты? И кто так решил? Ты?       В психологии такое поведение относят к виктимблейдингу. Это когда от жертвы ждут определённой реакции на травматическое событие, более-менее долгого и бурного горевания. Если речь идёт об изнасиловании, «правильная» жертва нацепит на себя образный пояс целомудрия и отгородится от мужчин трёхметровой стеной. Но штука в том, что женщины не всегда ведут себя по шаблону, а переживают травму по-разному. Одни менее психически устойчивы, другие — более. Самая острая тема и главное табу здесь, конечно же, секс. Совершенно недопустимо! Немыслимо! Вы ещё скажите, что они после такого удовольствие получают!       Малдер ещё тот идиот, но вот белое пальто в его гардеробе не водилось. Тут дело не в ханжестве и морализаторстве — он не её боится, а себя.       Вот и всё. Ситуация исчерпана.       Между тем чем дальше они уезжают от центра в долбаную зону отчуждения, тем более плаксивым делается у Малдера лицо:       — Как мне вернуть тебя? — о! — Я люблю тебя, Скалли, — о-о-о-о! — Я хочу, чтоб ты меня простила.       Какая же ты всё-таки свинья, Малдер.       Скалли больше туда не вернётся. Ни за что. Это душевное онемение, будто тебя выскоблили изнутри. Но однажды… ты заходишь с мороза в жарко натопленное помещение. Похоже на покалывание в задубевших конечностях — так больно и так хорошо! Ты чувствуешь себя живой, мокрой, горячей, будто только вышла из утробы. Горячая, обожжённая Божьими руками глина. Новорождённая, ещё хранящая в себе податливость и гибкость. (Почему, когда она думает о руках Бога, перед глазами его руки?)       Фастер разжёг в ней злобу и страсть, мало похожие на избегание, подавление чувств и собственной физиологии на грани фригидности. В Бюро это уже стало притчей во языцех — что маньяков к ней так и тянет. Или её к ним? Дана Скалли отталкивает нормальных мужиков, только психопату хватит дури сделать к ней первый шаг. Будто идеальная жертва (или подсознательно хочет ей быть?).       Наверное, она и впрямь жалкая в каком-то смысле. Хотя присутствие Малдера в её жизни всякий раз Скалли разубеждало. Так было раньше.       Она тянется к регулятору и выкручивает радио на всю громкость, что в переводе со скаллиоки означает: «Пошёл ты на хер».       Малдер теряется всего на несколько секунд. А потом затылок Скалли впечатывает в подголовник.       Сердце подскакивает к горлу, сидение под ней вибрирует, двигатель разгоняется так, что закладывает уши. Они срываются с семидесяти за сотню километров, поднимая стены брызг, — Скалли кажется, что это волна разбивается об иллюминатор в самом сердце шторма, что их судно вот-вот опрокинет. А Малдер и не думает тормозить — вдавливает газ в пол, несясь по пустому шоссе почти вслепую. Шум радио разрывает перепонки. Скалли начинает молиться про себя.       Немая истерика кончается тем, что Малдер на скорости выруливает на заправку, выжимая тормоз в последнюю минуту и круто поворачивая руль вправо, затем так же круто влево, до противного визга: машину заносит на мокром асфальте только так, спасибо хоть резину не пожёг и не заглох посреди смертельного манёвра!       Как только всё заканчивается, он сам вырубает радио. Руки Скалли нехотя разжимают пассажирское сидение и нашаривают на коленях сумочку:       — Больной!       Дверь захлопывается со всей дури, Скалли как может закутывается в чёрное пальто и добегает до минимаркета у заправки — единственный островок света в этой глуши.       Дождь не думает прекращаться.       Больной…       Как там она говорила? Дьявол — психопат?       В Миннеаполисе Малдер давал местным копам его психологический портрет. В смысле портрет Фастера. Неспецифическая наследственная отягощенность, неблагоприятные перинатальные и микросоциальные воздействия, оскудение сексуальности, развитие патосексуального почерка… Когда тот только начинал, порнографией можно было разжиться разве что в прокате, а с запрещёнкой было и вовсе туго — парень просто не знал, как ещё сбросить напряжение. Представьте, что кончить можно только одним единственным способом: вот для него это — убить. Долго ты так продержишься? Донни держался двадцать восемь лет.       Насчёт порнушки, кстати говоря, мнения расходились. Тед Банди списывал всё на неё родимую, Дамер и Чарльз Мэнсон, наоборот, ничего погибельного в ней не усматривали (тут Скалли театрально заламывает бровь). «Человек, который во всём виноват, сидит напротив вас. Не родители, не общество, не порнография. Это всё лишь предлоги», — слова Дамера. «Я не знаю ничего, что могло бы меня остановить. Это единственное, что приносило мне хоть какое-то удовольствие», — он же.       Возвращаясь к портрету. На социальной сцене Донни Фастер — самый обычный парень. Вежливый, тихий, есть постоянная работа, малость отмороженный. По-своему красивый. Признаки социопатии. Высокий интеллект. Приятный в общении, но неспособен на глубокую эмоциональную близость. Всё это — его маска нормальности. За кулисами доминируют другие черты характера: сексуальная озабоченность, неспособность к рефлексии, при этом никаких депрессивных эпизодов, гедонистический взгляд на мир.       Он стал таким, какой есть, совершенно естественно и своим чередом: приторговывал косметикой, работал смотрителем кладбища и в похоронном зале, наверняка, метил в ритуальные услуги, но бизнесмен из него, скажем прямо, не очень.       Фастер упивается злом, как нормальные люди наслаждаются полнотой жизни. Моральные ограничения его не волнуют. Идеальный грешник. (Спасибо за библейскую ремарку, Скалли).       Женщина для него, хоть и живая, но кукла. Не личность. Главное — чтобы было хорошо ему, то есть он не задаётся вопросом, что чувствует и эмоционально переживает она. Он просто не может пересечь грань эмпатии, заглянуть в душу другого. Такой уж он человек. Для Фастера глубочайшая духовная и физическая близость, какая вообще возможна между ним и женщиной, — это её убийство. Ритуал. Нанесение увечий, надругательство, как над живой, так и над трупом, поедание, коллекционирование останков в качестве трофеев, сувениров (святых мощей, подсказывает Скалли), которые хранят в себе воспоминания о пережитом экстатическом опыте.       Он благоговеет над своей жертвой и одновременно низводит её до объекта, вещи, которая умеет ходить, разговаривать, но не мыслит, не чувствует, не наделена душой. Но разве мы не объективируем людей, когда любим их, разве мы занимаемся сексом не с их телом? Выражаем чувства не через физическую близость?       Что, если дьявол, реальный дьявол, живёт в мегаполисе, жизнью обыкновенного человека, мужчины? Ведь необязательно ему вершить зло планетарного масштаба — так называемая бытовуха подчас бывает ещё страшнее и доходит до немыслимой, звериной жестокости. И что хуже всего — она негласна и часто ненаказуема. Может ли дьявол выбрать своим ремеслом охоту на женщин? Действовать, как организованный маньяк?       Дьявол — психопат.       А Бог?       Скалли вопрос не понравился, ну ещё бы. Ладно, если Фастер — Люцифер, это многое объясняет. Но уж точно не то, почему он стал таким. Его история чем-то перекликается с тем же Джеффи Дамером. Последний воспылал любовью к фото умершего парня в некрологе, явился на похороны и так подготовил почву для некрофильских фантазий. Секс с убитыми казался ему, цитата, «на восемьдесят процентов приятней». Он потреблял в пищу и хранил части тел своих жертв в качестве фетишей. Чтобы почувствовать контроль. Также это помогало вернуться к прошлым убийствам и приглушить тягу к новым (продлить период охлаждения). Его заветной мечтой было большое чёрное кресло, как у Дарта Вейдера, перед ним стол с черепами, а вокруг развешаны скелеты — такой себе алтарь из человечьих костей себе любимому.       Тед Банди, как и Дамер, как и Эд Кемпер, держал при себе головы жертв. Возвращался к местам преступления ради надругательства над убитыми женщинами (сексуального, какого ж ещё). Красил им ногти, наносил макияж, фотографировал на память. Знакомые ритуалы, не правда ли, Скалли?       Но что их всех подтолкнуло? У Фастера, как и у остальных, есть своя фабула. Он рос с тремя сёстрами. Можно ли допустить, что в семье Донни был неумёхой? Как Кемпер, которого в детстве мать запирала на ночь в подвал, чтобы тот, не приведи Бог, не домогался до сестёр. Могло ли раннее сексуальное влечение быть направлено именно на них?       Предположим, одна из девочек что-то заметила, растрепала остальным, тем самым превратив Донни в посмешище, мелкого извращенца? Отсюда фиксация на ногтях и волосах (у всех сестриц длинная густая шевелюра). Поскольку Донни, ко всему прочему, психопат (расстройство аутического спектра?), это, наверняка, замечали с ранних лет. Жестокий и странный ребёнок у себя на уме, как не от мира сего. Над ним издевались, подшучивали?       Но откуда тяга к похоронной атрибутике, некрофилия? Представлял сестёр в гробу? Тут должно быть какое-то яркое эмоциональное потрясение с сексуальным подтекстом. Как у Дамера.       Что мать говорила ему о женщинах? Не смотри на красавиц, выбирай попроще? Руби сук по себе?       Но тебя тянуло к красивым, ярким, молодым, тем, что за словом в карман не лезут. Тебе не нужны долгие отношения — всего одна незабываемая ночь.       Если для рядового парня она — лишь одна из многих вариантов, то для тебя женщина всегда особенная. Ты ей одержим, и она должна быть польщена, правда?       Малдер еле отрывает голову от сложенных рук, на лбу горит отпечаток руля. Сколько прошло времени? Небо просветлело, ливень перешёл в мелкую морось, глухая ночь вдруг превратилась в серые окраинные сумерки (а, может, уже рассвет?) — свежий сквозистый воздух, простор и журчанье воды в ливнестоках. Хочется кофе покрепче и перехватить какой-нибудь дряни из закусочной или того же минимаркета. Заесть чем-то эту гадкую пустоту внутри.       Двери магазина за заправкой разъезжаются в стороны. Скалли неторопливо вышагивает по лужам в полусапожках на шпильке, сумка на плече, потупила голову в облачке подхваченных ветром волос, длинные полы пальто раздуваются следом, будто шлейф. Идёт к машине. Значит, уже остыла? Он перегибается было через пассажирское кресло открыть ей дверь, но та и не смотрит в сторону салона, обходит спереди и присаживается на капот. Расстёгивает сумку и выуживает красно-белую пачку. Срывает плёнку. Достаёт спички. У Малдера отвисает челюсть.       Дворники скребут почти высохшее стекло. Снаружи в свете фар клубится взвесь водяного пара и выхлопных газов. Скалли закуривает, и на мгновенье вокруг неё повисает плотное белое облако, тут же превращаясь в тоненькую струйку. Он видит лишь её спину, но не может оторвать взгляд.       Минуты уходят, а он сидит, словно выгорел изнутри. Сидит и тупо смотрит вперёд, растирая виски и переносицу, чтобы как-то справиться с ознобом, хоть в машине вовсю кочегарит печка, а на нём кожаная куртка. Это нервы. Остаточный тремор, бессильная злость на самого себя.       Вдруг Скалли разворачивается к нему боком. Нет, не оборачивается через плечо — он только видит зажатую во рту сигарету за ширмой волос, с которыми играет ветер. То, как она рассматривает полупустую парковку, зябко пожимает узкими плечами, устало опускает голову. Это даже не похоже на реальность. Этот момент. Она как модель с рекламного щита — разве будет такая девушка околачиваться на какой-то захолустной заправке и курить на мокром капоте Morley?       Она… завораживающая. Неземная.       Малдер теряет всякое понимание происходящего, когда Скалли ложится бедром на капот, опираясь на левую руку, и смотрит прямо на него. Пальцы машинально нашаривают кнопку, дворники делают последний мах и останавливаются. Он смотрит исподлобья, по-прежнему держась за руль, как за долбаный спасательный круг, почти враждебен, растерян до крайности. В районе груди невыносимо колет, то ли межрёберный нерв защемило, то ли в желудке, будто пропустили электрический ток через всю грудную клетку. Он решил бы, что умирает, если бы такое не происходило с ним постоянно. Скалли вынимает сигарету и перекатывается ещё ближе к нему, как кошка на мягких лапах. Господи. Если б не холодность на её лице, это ужасно походит на сцену из старого кино, где девушка легкомысленно оставляет отпечаток помады на лобовом стекле.       Скалли с ним играет.       Холод пробегает по позвоночнику, поднимая волосы на загривке, когда она протягивает руку и тушит окурок прямо о его лицо, заглядывая в глаза. Он не сразу соображает, что между ними стекло, сигарета жжёт по-настоящему, сука, Малдер готов поклясться! Он до того этим ошеломлён, придавлен к земле, что совершенно упускает момент, как Скалли уже спрыгнула с капота и движется напрямик через парковку обратно, пешим ходом. Второпях развернув машину, он выезжает на дорогу за ней.       — Скалли! Сядь в машину! — кричит Малдер почти приказным тоном в открытое пассажирское окно, сбавляя скорость до пешеходной. — Ты так до самого Джорджтауна собираешься дойти?       Да кто тебе сказал, что я иду домой, солнышко?       Скалли и не думает убегать от него и тем более запрыгивать в тачку по первому его зову, шагает по тротуару в своём темпе, в конце концов, на ней каблуки, а на дворе склизкое дерьмо.       Странный случай произошёл с ней в маркете, пока покупала сигареты полчаса назад. Она наклонилась к сумочке достать кошелёк, и вдруг услышала отчётливое «шлюха». Тут же подняла взгляд к кассирше по ту сторону прилавка и переспросила: «Что?» Но та хихикала о чём-то с пареньком-охранником, который сидел тут же, перед монитором за столом. Кассирша посмотрела на неё с застывшей улыбкой, Скалли немедленно одёрнула себя: тебе точно показалось. Но осадочек остался: над чем они ржут? Она ясно слышала «шлюха» — прямо в лицо, кому же ещё это могло быть адресовано? Может, она выглядит слишком вызывающе сегодня, или дело в их ссоре с Малдером — как она выскочила, хлопнув дверцей. Скалли не стала гадать, просто швырнула деньги на прилавок, схватила пачку и поцокала каблуками на выход. Да что они вообще могут знать?!       — Эй! Земля вызывает Скалли!       Ах да, Малдер. По-прежнему еле тащится за ней, пригнув голову и руля вслепую одной рукой. За ним уже целый президентский кортеж увязался. А это даже забавно — наблюдать, как ему сигналят, а он нервно пропускает одного за одним, моргая аварийками, и чуть ли не орёт в окно: «Да обгоняй ты уже резче!» (Если бы они снимались в ситкоме, здесь был бы закадровый смех).       Да иди ты, Малдер! Он хоть представляет, сколькими вещами она могла бы его прижечь? Она могла бы, к примеру, вспомнить, что мистер Курильщик, его папочка, ещё ого-го для своего-то возраста! И что, в отличие от сынульки, он-то умеет галантно вести себя с женщинами: отнести на руках в постель, переодеть в шёлковую пижаму. А уж как он подбирает вечерние платья… Или припомнить ему Фоули, которая, Скалли побилась бы об заклад, трахалась с тем же папочкой Спендером (закадровые вздохи удивления).       Боже, да она бы живого места на нём не оставила, если бы только открыла рот! Но вместо этого зачем-то терпит ничтожные плевки в свою сторону, вроде «у тебя совсем чердак отъехал!» или «может, сходишь исповедуешься к своему духовнику?» Чёрт возьми, может, и сходит! К нему или к психологу Бюро, вот только помощь нужна не ей, не в этот раз. Дело в нём, только в нём. Впервые за Бог знает сколько лет она честна перед собой и перед ним, но его это не устраивает.       Раньше они называли это бешенством матки. Например, в средневековой Византии истеру, то есть утробу, считали независимым творением, живущим в теле женщины и якобы блуждающим внутри него, вызывая недуги кишечника, желудка, мочеполовой системы, затуманивая ум и стесняя дыхание, а нарушение менструации воспринимали как поедание крови вселившимся в матку демоном. Если в христианстве голова человека мыслилась высшей сферой, принадлежащей Богу, то телесным низом владели и руководили бесы. Полуженская-полуживотная истера нуждалась в успокоении мужским семенем. Подобно Медузе Горгоне, её связывали как с материнством, так и с нечистой силой. Истера — очернённая. Её даже называют матерью человека (кажется, в латышском фольклоре), которая живёт внутри каждого и имеет звероподобный облик. Об изысканиях Шарко и Фрейда в области истерии нечего и говорить.       Нет, бес тут вселился не в неё. Она в порядке. Ей… нравится то, что происходит. И пока что она не настроена ничего менять, тем более снова забиваться в свою раковину.       Исповедаться? Да легко!       — Простите, святой отец, я согрешила, — крестится, смиренно преклонив голову. — Я застрелила человека, который дважды пытался изнасиловать и убить меня. Я делала это на адреналине и, честно говоря, даже не уверена, кто в тот момент направлял мою руку: Бог или дьявол. Или я сама? Мне кажется… я до сих пор переживаю тот день. Как будто мы и сейчас у меня в прихожей. И этот выстрел. Я стреляю в него снова и снова, и снова. Иногда пули проходят навылет, и я вижу, как мой напарник за спиной Фастера раненый падает на пол. А иногда он, то есть Малдер, мой напарник, не приходит совсем, и мне страшно, что я умерла, но почему-то не знаю об этом.       Возможно, это навязчивое желание отыграть всё назад, вернуть силу, которую у меня забрали. Собственное Я. Знаете, святой отец, я учёная и должна вам сказать, что компульсивные на первый взгляд желания и поступки зачастую оказываются сложными многоступенчатыми решениями: подсознание как бы ведёт нас за собой с завязанными глазами. Мне кажется, оно похоже на саму природу с её неисповедимыми путями к исцелению, выживанию вопреки всему, даже если это приводит к сложным мутациям. Безупречно отлаженный механизм, действующий по своей непостижимой логике, абсолютно беспристрастно и слепо. Судьба действительно в каком-то смысле существует, ведь то, что должно произойти, произойдёт тем или иным путём. Стимул — реакция. Толчок задаёт импульс и вектор движения. Концепция свободы воли рушится. Самые светлые чувства могут принимать уродливые формы.       — Ты говоришь про любовь, дитя моё? — Скалли вскидывает быстрый взгляд к профилю отца Макью за ажурной перегородкой. — Но разве можно совместить понятия, исключающие друг друга по своей сути? Если мы любим человека, то никогда не причиним ему физическую боль.       — Я не согласна с Малдером, что он ненавидел свою мать и всех тех девушек. В том, как он вёл себя со мной… В нём было что-то… Как будто он правда в меня влюблён, по-настоящему.       — Я спрашиваю не об этом человеке, — в окошке выныривает рука, перебирающая чётки будто бы в нетерпении. Скалли сглатывает слишком громко в замкнутом пространстве кабинки. — Твой напарник. Это касается и его, не так ли?       — Мы вступали с ним… в плотскую связь, неоднократно. Я стараюсь не говорить об этом, потому что на работе…       — Я спрошу по-другому, Дана. Имело ли место физическое насилие?       Скалли передёргивает, когда зарешёченное окно перед ней становится зеркалом, в точности, как в её спальне. Малдер стоит позади неё, без каблуков она еле дотягивает ему до ярёмной впадинки между ключиц, ей не по себе быть настолько меньше. Его пальцы у неё в волосах, не дают повернуть голову, кажется, если он сожмёт достаточно сильно, то расколет ей череп, как давилка для орехов. Но он держит любя. Наклоняется к уху, не сводя глаз с её отражения. Ей… нравится, когда он в меру груб. Ей кажется сексуальным то, как он вертит, одёргивает её. Как девочку. Ставит в удобную ему позу.       — Нет. Нет, Малдер мягкий. То есть он бывает жёсткий, когда того требует ситуация, но точно не со мной.       Их первый раз прошёл как по нотам, тот секс ещё долго ничто не перебьёт. Со случайными людьми такого не бывает. Ни малейшей неловкости и стеснения, никаких разговоров, лишь взаимное проникновение на каком-то тренсцендентном плане. Они точно дорвались. Всегда знали, как и чего именно хотят друг от друга, как это будет. Прошлись по заученной наизусть программе, можно сказать, отработали за все пропущенные разы. Скалли сравнила бы это с блестяще отыгранным концертом после долгих лет репетиций. Потому что Малдер — он создан для неё. Физически — вне всяких сомнений. Он стыковался с ней именно так, как было единственно правильно, — Скалли боготворила в нём всё.       — Могу я спросить, чьи на тебе отметины: на шее и на руках? — Скалли судорожно приспускает манжеты и воротник блузки, и зеркало бесстрастно свидетельствует о сизых и лиловых метках свежих синяков. — Которого из двух мужчин?       — Я не помню… — голос пропал, будто внезапно перехватило связки.       Перед ней уже не обычное зеркало, а зеркало Гезе́лла, как в комнатах для допроса и переговорных. По ту сторону спальня Малдера. Темнота скрадывает обстановку: ни окон, ни мебели, только большая кровать под кубом деревянного балдахина. Она смотрит сверху на себя и Малдера. Скалли в коленно-локтевой, голая спина в ссадинах и ушибах, рука Малдера оглаживает ей бок. Он сидит на пятках позади неё. Затем выпрямляется, становясь на колени, — с их разницей в росте не так-то просто пристроиться сзади.       Но он находит нужный угол (ей приходится выгнуться тетивой, практически ложась грудью и лицом на постель и оттопыривая зад). Малдер настораживающе молчалив. Оглядывает её неспешно и придирчиво, как ваятель натурщицу, гладит, словно глыбу из мрамора. Потом горбится, пробуя её на вкус: в груди становится тесно от его мягких, тёплых губ и языка, от нежного покалывания, когда кровь приливает к клитору и половым губам в мокром, горячем вакууме его рта. От того, как вкусно он причмокивает и финальным движением вылизывает её от лобка до призывно открытого влагалища, и дальше, будто прокладывает разметку на взлётной полосе.       И так же без спросу отрывается, чтобы в следующую секунду вставить и начать двигаться. Скалли вздрагивает с коротким вскриком. Он натягивает её слишком резко и оглушительно, без того солидных размеров, полностью окрепший. Всё, что она может, — это жалко бестолково стонать, пока он бездуховно дерёт её сзади, одной рукой крепко держа бедро, а предплечье другой вжимая между её лопаток, подобно железной распорке, фиксируя ладонью на загривке, будто ошейником, не давая нормально лечь.       Так ему легче всего войти на всю длину. Скалли безбожно укачивает от мощных монотонных толчков, к тому же, стоя внаклонку, кровь приливает к голове. Его твёрдая, налитая головка без преуменьшений стучится в матку, долбит её, точно молотилка. Скалли уже даже не рычит, только кривится, затихая в пиковые моменты, кажется, вообще не дышит. Вот сейчас. Сейчас она сорвётся с края и полетит вниз. Он потеряет контроль и отпустит её. Или наоборот — чуть-чуть пережмёт и вгонит так сильно, что вспорет ей кишки, и на этом не остановится, пробивая себе дорогу, пока не произойдёт что-то страшное: кровотечение, разрыв кисты в яичнике или аппендикса — все эти медицинские ужасы. Если он убьёт её…       Тут хватка на шее исчезает. Скалли заваливается лицом в простыню, ошарашено охает, ёкнувшее сердце чуть не обрывается внутри. Малдер подбирает её ватные руки с кровати и заученным движением федерала заводит за спину, но вместо наручников сводит запястья на пояснице крест-накрест, перехватывая одной ручищей. Вторая плавно и широко скользит по ноге к тазу, затем к талии, к рёбрам и наконец собственнически берёт в горсть её грудь, так, словно удерживает её всю в этой самой руке.       Капля пота с его волос обжигает ей спину. Она только сейчас замечает, какое тяжёлое у него дыхание.       Когда Скалли уже готовится к новой порке, Малдер без всяких комментариев освобождает её вагину, и это просто неописуемое облегчение, когда твоё саднящее, распалённое, пульсирующее нутро покидает здоровый хер. К ней даже возвращается умение дышать и благодарно стонать. Но проходит секунда. Ровно одна секунда, как он возвращается на место. Нет, не так. Он сходу, одним длинным сильным рывком засаживает от головки до основания. А потом… потом он повторяет это снова.       Это так чудовищно дико и неожиданно, неотвратимо, жестоко, чёрт побери, что Скалли проваливается внутрь себя, буквально цепенеет. Она ничего не может: его вес и удары бёдер практически её душат, вжимая в матрас, запястья намертво сцеплены за спиной. Если он ненарочно, разочек промахнётся, член достаточно скользкий, чтобы беспрепятственно войти в задний проход.       Каждый раз, как он, пыхтя, из неё выскальзывает, за полсекунды до очередного вторжения внутри всё скручивается тугим узлом. Снова и снова. Каждый глубокий вздох холодом обжигает носоглотку, а перенасыщенному кислородом мозгу будто сделали ингаляцию. Вот только Скалли не может перестать дышать.       — Уверен, тебе знаком термин «треугольник судьбы», — звенит в ухе знакомый голос отца Макью.       Скалли чудом заставляет себя повернуть голову, утирая слюну о постель, еле-еле мямлит:       — Жертва, защитник, агрессор.       — Кто в вашей троице рыцарь? Дракон? Мадонна? — она выворачивает шею ещё немного вперёд, так что перед носом возвышается спинка кровати. На ней какая-то резьба в готическом стиле, целый средневековый бестиарий в растительном орнаменте и сложных геометрических узорах: жаба, змея, летучая мышь, амфисбена, козёл, катоблепас, саламандра. — Если преследователь вычеркнут из уравнения, кто, в таком случае, занял его место?       — О чём вы, отче? — всхлипывает Скалли в простыню.       — Поиграем в ассоциации?       — Не-ет…       — Дракон.       — Прошу вас…       — Дракон, Дана.       — Фастер, — нехотя выдыхает Скалли.       — Рыцарь.       — Малдер.       — Саламандра.       — Огонь.       — Мадонна.       — Я.       — Левкрота.       — Лев и крот?       — Дракон.       — Малдер.       — Жертва.       — Приношение.       — Жертва.       — Я.       — Защитник.       — Вы.       — Агрессор.       — Я.       — Жертва.       — Малдер.       — Жертва.       — Фастер.       И прежде чем отец Макью снова открывает рот, Скалли рявкает «стоп!», широко распахивая глаза. Тот сидит в старинном деревянном кресле шагах в пяти от кровати и с благостным видом что-то чиркает в блокнотик. Вконец расторможенная Скалли любопытно крутит головой по сторонам. У кровати Малдера высоченные витые колонны из массива, покрытые лаком. Что такое? Здесь всё… другое, но смутно знакомое.       — К чему всё это? Почему вы вдруг заговорили о треугольнике Карпмана?       — Видишь ли, Дана, любая игра имеет выигрыш и внутриигровую валюту. Цель вашей конкретной игры — не дать победить другим двум участникам. Таким образом, главное правило треугольника судьбы можно сформулировать так — каждый сам за себя. И ещё. Игра прерывается, как только будут раскрыты роли игроков: жертва, защитник и преследователь.       — А правила в ней есть?       — Разумеется. Каждый участник разыгрывает партию по установленным им же правилам. Я повторюсь, Дана, основная цель — не дать выиграть остальным и вовремя занять свой стул.       — В смысле?.. — Скалли непонимающе косится на резное кресло.       — О, я о музыкальных стульях, — добродушно смеётся отец Макью. — Ближе к концу игры и перед началом новой происходит переключение ролей. Это очень важный и обязательный компонент треугольника. Вот скажем, в травматической ситуации у жертвы появляется потребность выместить агрессию на кого-то ещё, то есть активируется её тираническая часть. Образно говоря, преследователь как бы вселяется в неё, продолжая эстафету насилия. Жертва превращается в агрессора, её защитник — в жертву.       — А агрессор — в защитника.       — Либо на эту роль берут нового игрока. Комбинаций может быть множество, как и желающих поучаствовать.       — Но каждый из них считает себя жертвой, — осеняет Скалли. — В этом и заключается выигрыш! Никто из них не хочет брать на себя ответственность. Это же так просто!       — Дана, ты понимаешь, где сейчас находишься? — Скалли обалдело таращится на отца Макью, который тактично тыкает в потолок своей перьевой ручкой. — Посмотри наверх.       Она умудряется извернуться назад и с трудом задирает голову к самому балдахину, и, Господи, что это за балдахин! Красный, парчовый, тяжеленный, с бархатным позументом и свисающими к колоннам кистями и ламбрекенами. Он скорее похож на монументальный храмовый киворий над алтарём в старинных европейских соборах. Между поперечинами, будто в огромной раме, за решётчатой перегородкой зеркало Гезелла. И вот уже Скалли стоит по другую сторону коленями на скамье в тесной исповедальне с красной шторкой из парчи. Скрещенные на груди руки прикрывают наготу, на шее и запястьях ожерелье и браслеты синяков. Она судорожно вздрагивает, когда зеркало открывает отца Макью за оконцем, а на ней всё та же одежда — блузка и юбка-карандаш до колена — даже не помялась.       — Меня здесь нет, Дана, — спокойно сообщает ей сидящий в профиль отец Макью, но Скалли лишь холодеет больше прежнего и надсадно сглатывает слюну. — Как и тебя, — ей хочется сказать ему, чтобы он перестал так шутить, но святой отец так же сдержанно поворачивается к ней. — Как ты оказалась в церкви? Что последнее ты помнишь? Дана, ты всё ещё там. Ты лежишь в своей ванне.       Она лежит в своей ванне. В своей квартире. И она не одна.              Someone to count on in a world ever changin'.       Here I am, stop where you're standin'.              В спальне работает магнитофон. С ней Малдер, пританцовывает к ней спиной, зажигая батарею толстых декоративных свечей на полочках. На нём повседневная одежда: джинсы, тёмно-серая футболка красиво обтягивает широкую спину и узкую талию. Он пластичный и хорошо чувствует музыку, вырисовывая плечами и бёдрами перевёрнутые восьмёрки.       What you need is a lover, a man to take over.       Oh girl, don't look any further.              Наконец со свечками покончено. Ровный, мягкий танцевальный ритм успокаивает, вводит в лёгкое состояние транса: простой синтезаторный ряд, немного гитары, кое-где вступают труба и ударные. Эта песня связана с детством. От затушенной спички мимолётно сладко отдаёт горечью, запах нагретого воска постепенно сгущает воздух и слегка кружит голову.       Малдер присаживается у неё в ногах, облокачиваясь одной рукой на край ванны, пробует водичку, будто собрался нырнуть к ней. Её колени выступают из воды, и чужая сухая, чуть шершавая ладонь оглаживает одно, то, что поближе, погружаясь до самой щиколотки, подхватывает стопу и выуживает: Скалли сладко вздрагивает от колючего и ещё более нежного, умопомрачительного контакта, когда он тянет носом воздух и целует ей пальцы и чувствительную подушечку ступни.              Someone to count on in a world of changin'.       Here I am, stop where you're standin'.              Скалли дёргается от щекотки, позволяя его губам подобраться ещё ближе к заветному, присосаться к голени с внутренней стороны, вычерчивая на ней маршрут по местам своего телесного паломничества, его грешным плотским святыням.       — Во сне мы часто видим человека с одной внешностью, но знаем, что это другой человек. Мне снится сон, и в нём Малдер, но я знаю, что это не он. Это Фастер, — жирное бурое щупальце медленно обвивает ей ногу вверх по голени. Скалли чувствует, как присоски плотно приклеиваются к коже, оставляя круглые отметины. — Этот человек опасен. Я чувствую, он желает мне зла.       — Значит, во сне ты не разделяешь Малдера и Фастера? — спрашивает голос отца Макью из глубин её разума. — Что насчёт реальной жизни?       Он изнасилует её.       Он будет пытать её и убьёт.       Она должна сопротивляться.       — Скалли.       Нельзя поддаваться.              What you need is a lover       To love you all over.       Oh baby, don't you look any further.              Нечто резко тащит её на дно ванны, так что спина и затылок встречаются с твёрдым чугуном до звёздочек в глазах, взбаламученная вода немедленно застилает взор, проникает в уши, нос и рот. Скалли отчаянно брыкается, хватается за края, но спрут не даёт ей вынырнуть, хотя бы глотнуть воздуха…       — Скалли.       Малдер растирает Скалли плечо свободной рукой, стараясь не слишком отвлекаться от дороги: на небо снова набежали тучи, и видимость нулевая, дальний свет — и тот мало спасает. Та перестаёт хныкать, ещё не совсем проснулась, но, кажется, кошмар прошёл стороной. По радио из магнитолы тихонько мурлычет какой-то не то соул, не то современный ритм-н-блюз. В салоне хорошо натоплено, даже жарко, но он на всякий случай повыше натягивает на спящую Скалли неодетое пальто и прикладывает ей ладонь ко лбу, затем к щеке тыльной стороной. Чуть упрела, но вроде не горячая.       Он снова думает о Фастере. Выблядка, наверное, уже спалили в крематорской печи, а он всё продолжает перебирать версии. Почему Орисон не смог его убить? На что был похож их последний разговор в машине, пока пастор вёз его на казнь?       Орисон потерял дочь, совсем юную девушку. Ты её знал. Первая любовь? Для тебя стала потрясением её смерть. Орисон мог об этом знать?       — Я пришёл на похороны. Все подходили к открытому гробу попрощаться с ней. Я тоже подошёл. Она была такая же красивая, как при жизни. Тайком мне удалось срезать прядь её волос. И её ногти, вы накрасили ей ногти.       — Сукин сын…       — Я любил её, так же, как и ты. И я продолжал хотеть её.       Стоп.       Хорош. Это только твоя фантазия, чувак.       Скалли ворочается, перекатывается на другой бок лицом к нему, пальто сползает на колени. Малдер очень надеется, ей снится не Фастер, а человек-червь или какие-нибудь плотоядные жуки-убийцы.       Он встаёт на светофоре посреди пустого перекрёстка. Рядом грохочет наземная линия метро, направо начинаются торговые коридоры Джорджтауна и здания посольств, налево — набережная Вашингтон-харбор.       Порой его как будто ведёт за руку шестое чувство. Это был как раз такой день. И ведь прошёл не месяц и не два, а прорва времени: он и думать забыл о Фастере, на носу как раз был отчётный период, куча макулатуры для Кёрша и конторских крыс из бухгалтерии, кипа незакрытых дел. Они со Скалли благополучно морозили друг друга, стоило выйти за двери Здания Гувера, да и на выездах держались в рамках «благонадёжных напарников, которые ни разу не спят в одном номере мотеля».       Он заявился без звонка, даже без предлога — просто почувствовал, что должен быть там. Чертовски вовремя. Как он узнал позже, действо растянулось на час с лишним. Скалли тогда впала в такую прострацию, что начисто потеряла чувство времени. Поначалу, когда на звонки и стук в дверь никто не ответил, Малдер развернулся было уходить — значит, шарится где-то или просто не желает его видеть (ещё бы, они крепко повздорили). Но в последнюю минуту, почти дойдя до лифта, плюнул и открыл своим ключом.       Он сразу просёк — что-то не так, хотя его рацио моментально отмело всякие странные домыслы. Но Фастер услышал щелчок двери и вышел проверить, к счастью, без оружия. Дальше всё случилось молниеносно. Выхваченный впопыхах табельный пистолет, выкрик сдаваться, имя Скалли (он так дико заорал, что, наверное, в тот самый миг его мудаческое заклятье развеялось: спасай её, парень, потому что без неё тебе уже ни черта не светит!). Бог знает как, но Скалли удалось выбраться из ванны и освободить руки за спиной. Она запомнила, где лежит пистолет, хоть, Малдер готов поклясться, мало что соображала в тот конкретный промежуток времени.       И вот что она сделала. Скалли развязала ноги и вытащила кляп. Пока он горланил Фастеру поднять руки и встать на колени, спокойно дошла до разгромленной спальни, взяла у кровати ствол, проверила магазин, а потом как была, мокрая и нагая с головы до пят, вышла к ним в прихожую. И всё остановилось. Несколько минут бесследно выпали из жизни, как во время похищения, которого не было.       Скалли за себя не отвечала. Он сказал бы больше: Скалли в принципе себя не осознавала. Малдер только и успел, что уставиться на неё в полнейшем ступоре, а она на него. Дальше она взглянула на Фастера, как в замедленной съёмке. Подняла обеими руками пистолет и дважды спустила курок, точно, как на стрельбах в академии. Хладнокровно. С сомнамбулическим спокойствием.       Бах! Бах!       Лампочка над головой перегорела и лопнула, посыпали искры. Он и сейчас не уверен, кого увидел тогда: Фастера или… чудовище, демона с кожей багряного цвета и растущими из плеч костными наростами — о ком свидетельствовали и другие до них. Орисон тоже видел перед смертью его истинный облик? А все те женщины?       Как всё началось? Как ты стал таким? Или, может, всегда был собой?       Старое воспоминание, как затёртая открытка с потрёпанными кружевными краями.       Весна. В доме скандалят родители. Вы с сестрой играете во дворе. В прошлый раз была игра в казнь: ты был смертником, а остальные палачами. Сегодня ты придумал устроить похороны. Импровизированный гроб нашёлся в папином гараже — на самом деле обычный ящик из-под гриля. Сестрица притащила маленькую подушку с дивана под голову, ты надёргал всяких разных цветов с клумбы вместе с землёй: конечно, пришлось пожертвовать её платьем, но покойница должна лежать в море цветов. Туда же, в гроб, а кое-где и прямо на неё ты сложил ваши любимые игрушки — вроде как подношение для будущей загробной жизни. И, естественно, финальным штрихом была самая красивая роза на длинном-предлинном стебле, какие иногда получала мама без записки, — ты срезал её на мамином цветнике.       Пришло время церемонии прощания. Ты со скорбным торжественным видом заходишь в ворота гаража, то есть в похоронный зал. Дожидаешься своей очереди подойти к гробу. Она там, лежит без малейшего движения с закрытыми глазами. Ты кладёшь розу поверх её сложенных на груди рук, длинные вьющиеся каштановые волосы укрывают ей плечи.       И тут всё как назло обрывает мамин крик.       — Фо-о-окс! Саманта! Обедать!       Отстой. Ты тормошишь сестру, но та как будто и впрямь мертва. Ладно, на секундочку, на сотую долю секунды, тебе и впрямь не по себе. А малявка просто уснула со скуки.       В следующий раз надо будет предложить ей поиграть в похищение и закрыть её в подвале — там она точно не уснёт.       Опомнившийся Малдер газует на зелёном светофоре, успев залипнуть на мутное свечение городской иллюминации. Из-за ранки на искусанной губе во рту привкус железа.       Как им пройти по кривому лезвию, чтобы не соскочить и не изранить друг друга? Он сам, похоже, так и не оправился от кровотечения.       Пока квартиру Скалли оккупируют копы и криминалисты, Малдер забирает её к себе. В то время как она отдыхает в спальне, он пользуется возможностью взять паузу и отойти на комфортное для них обоих расстояние: рядом со Скалли он… сам не свой. Слишком свежи шрамы, звуки, запахи, вид мёртвого тела, их разговор в её спальне — всё как перед глазами. Он со своими-то кошмарами совладать не может, а впустить ещё и её, в тысячу раз страшней и свирепей…       Стать жертвой насилия значит остаться на растерзание стервятникам.       Он бережен и тактичен настолько, насколько вообще возможно. Готовит ей поесть — простенькая паста, ничего особенного — приносит в постель и даже уговаривает поклевать самую малость, остальное доедает за ней, кроме спаржи, которая не лезет, напоминая о пальцах в морозилке Фастера. По Скалли видно, что она на взводе, никак не может расслабиться. В одиночку справиться тяжелей всего: голова трещит от мыслей, флэшбеков, ты никак не можешь от них отгородиться, будто это продолжает с тобой происходить. Прикосновения Фастера на ней, поцелуи мертвеца. Скалли думает о нём? Где он сейчас, куда отвезли его тело? Кто проводит вскрытие? И что, если они всё поймут?       Нет, это он, он направлял твою руку — этот монстр. Ты была собой до того, как он осквернил тебя, возложив на тебя свои когтистые лапищи. Это то, во что ты веришь, в конце концов.       Ближе ко сну Малдер возвращается спросить, как она, и пожелать спокойной ночи. Не то чтобы он нарочно её избегает или шарахается, не находя в себе мужества и слов утешения. Он уже постелил себе на диване: последнее, что нужно жертве изнасилования, так это лишний физический контакт, особенно с мужчинами, — прописная истина со времён академии и первых кейсов в ФБР. Естественно, ему до жути неловко, как ступать по минному полю. Скалли сама его задерживает. Просит остаться.       Чёрт. Всё ведь куда как проще. Может, в этом мало логики, но прямо сейчас она просто нуждается в нём. Ей нужно видеть и чувствовать его, знать, что на этот раз она не одна. Что кто-то её защитит.       — Малдер. Перестань. Это же ты.       Ну конечно, это он и она. Всегда он и она — разве кто-то, или что-то может это отнять? Многие пытались. Вот только это ничего не изменило: они никогда не были ближе, чем сейчас, никогда не были уязвимей. Даже тогда, в душевой во время дезинфекции в лаборатории ЦКЗ, когда он мог видеть её обнажённой во всех смыслах, а она — его.       Малдер ещё колеблется, но обещает прийти к ней после душа. И вот свет потушен, Скалли мирно свернулась под одеялом, подсунув руки под подушку, он тихомолком забирается к ней — просто лежит на своей половине кровати какое-то время, никак её не тревожа и не выдавая своего присутствия. Но даже это так невозможно тепло — просто оказаться в одной постели. Всеми фибрами ощущать её хрупкое тело рядом с собой, слышать её дыхание, поскрипывание матраса и шорохи от малейших движений. Он лежит лицом к потолку, когда через время Скалли, которая, как и он, не может уснуть, уступает потребности придвинуться ближе, забраться к нему под крылышко, уткнуться носом во впадинку между плечом и ключицей. Он этого не предвидел. Теряется поначалу, но даёт себе установку расслабиться, просто расслабиться и наконец выдохнуть, доверившись Скалли. А потом приобнимает её рукой и трётся подбородком о макушку.       — Малдер. Мне надо поделиться с тобой, — её голос надломлен. Она боится говорить. — Ты не захочешь этого знать, я уверена.       Она напугана, смятена. Ему даже не нужно спрашивать, чтобы понять, как она запуталась. И она права, как никогда права — он не хочет знать. Но она должна признаться кому-то, так? Нет. Она должна сказать ему. Потому что для неё это слишком. Что «это»? Гадать, ненормальная ли она после случившегося? Осуждает ли он её? Захочет ли он её когда-нибудь ещё?       — Скалли. Говори всё как есть, — ему тяжело. И это ещё слабо сказано, но он может и должен себя пересилить. Ради неё. — Не надо меня жалеть, прошу тебя. Я никогда тебя не попрекну ни в чём таком, да кто я такой?..       Что может заставить меня отвернуться от тебя после стольких лет вместе? Я прикрываю тебя, зная об убийстве, потому что ты делала то же самое для меня. Я видел тебя сломленной, видел тебя при смерти. Боже, я так много раз терял тебя и каждый раз возвращал. Я знаю тебя, я видел тебя любой, мои губы целовали тебя везде, где только можно, — чем ты можешь меня оттолкнуть, Скалли? Вот что он должен говорить ей в эту минуту.       — Я представляла, что это ты.       Он понимает. Но губы двигаются сами:       — Ты про что?       — Я представляла тебя на его месте. Иначе я бы не вынесла, Малдер, — теперь её голос дрожит. Они не видят друг друга, в комнате слишком темно. Лежат в обнимку и разговаривают о вещах, которые сравнимы с катастрофой: обвалом фондовой биржи, пандемией, захватом Земли расой пришельцев. — Я не хотела нести в себе это. Запомнить всё так. Это лицо. Человека, который надругался надо мной. Лицо дьявола, моего насильника и убийцы. Умереть с этим. А, может, я вообще ни о чём таком не думала, просто нашла в тебе убежище, нашла единственное утешение.       Она ведь умная и прекрасно умеет справляться с собой. Вот и теперь подсознание подсказало ей самый безболезненны выход — зажмурить глаза и думать о ком-то или о чём-то другом. Безопасном. О Малдере.       Ладно. Ничего. Мы справимся. Просто, блять, молчи. Ни слова. Да и что тут скажешь, твою мать?       Он замирает и только слушает, продолжая пялиться в потолок. Тело под её почти неощутимым весом делается каменным, неподъёмным, лицо сковывает спазм. Если он и захочет что ответить, то едва ли разожмёт челюсти.       Видимо, Скалли воспринимает его торможение как знак, что всё в порядке.       — Я кончила, просто от пальцев. Представляя, что это ты.       — От чьих пальцев? — и снова его язык включается раньше, чем мозг.       Ну, не от своих, дебил, у неё руки были связаны за спиной. Он разворачивает голову так, чтобы видеть её лицо, привыкнув к потёмкам, но Скалли только молча смотрит в ответ, не отворачиваясь, не таясь. Что ей, оправдываться перед ним? Просить прощения? За что? Сука, и ведь слезинки не проронит, чтобы не выставить его тупорогим мужланом, которого вводят в ступор женские слёзы.       — Всё в порядке, — он целует её в линию роста волос и подсовывает руку ей под голову бессознательным жестом, укладываясь поудобней. — Засыпай.       Первую минуту всё как будто бы утряслось: абсолютная тишина в тёмной комнате, и никакого локального конца света. Но потом Скалли делает горлом этот тупой отрывистый звук, похожий на придушенный всхлип, такой, когда не можешь сказать так много всего, что слова встают поперёк глотки.       Значит, он трахал тебя пальцами.       Проходит вторая, третья минута. Малдер понимает, что у него сейчас вылетит сердце. Ждёт ещё минуту, пытается дышать, но не слишком глубоко, чтобы Скалли не догадалась. Сердце частит как бешеное. Он перебирает в памяти первые симптомы сердечного приступа: как будто не болит ничего конкретное, просто чувствуешь, что вот-вот умрёшь.       Ты кончила просто от пальцев, думая обо мне? Типа такой дофига лестный комплимент?       Кажется, все его нервные узлы развязываются, расщепляются в клеточную пыль. Он весь — оголённый болевой нерв. Раскалённая игла громоотвода.       Скопытиться от инфаркта в одной постели с докторшей не кажется такой уж плохой идеей.       Но Скалли купирует приступ, сама того не зная: прижимается всем телом, закидывая одно колено ему на пах, — этого оказывается достаточно, чтобы вся кровь отхлынула вниз. И это всё усложняет в тысячу крат: его перегруженная система вот-вот крашнется от критического потока задач. Мозг обрабатывает такое количество вещей одномоментно, полярных друг другу вещей: то, что она сказала пять минут назад, и её колено на его члене, её дыхание, а затем и губы у него на шее.       Что ты, мать твою, делаешь, Скалли? Да, в общем, ничего такого: объятья перед сном переходят в ничего не обязывающие поцелуи — обычное проявление нежности. Для неё это… просто рядовые обнимашки после тяжёлого дня? Нет, она ищет утешения, телесного контакта, доказательства, что он с ней.       Должен ли он ответить сейчас?       Малдер ожидал, что она придёт к нему, но то, что она представляла его на месте Фастера… Это перетряхнуло его изолированный мирок и прошлось по нему пожаром сравнимо с их многострадальным подвалом. Она его оглушила, обезоружила. Даже не спросив, готов ли он, — просто обрушила на него всё дерьмо вкупе с непрошенными ласками, которые он не знает, куда деть и как вынести, где взять сил. И как реагировать, чтобы, не дай бог, не обидеть её? Даже если сам раздавлен, растерян так, что места себе не находишь. Бля.       Он не знает, кто отвратительней в этой ситуации, — он или Скалли. И кто двуличней.       Почему его левое полушарие рычит «ну-ка живо слезла с меня, шлюха», а правое нашёптывает «выеби её»?       Брось. Ты ведь понимал, что там что-то было. Просто не знал подробностей.       Естественно, Скалли замечает его эрекцию. Подтягивается выше, легко накрывая его губы своими, пока её ладошка на щеке не даёт Малдеру отвернуться. Да не может она тебя хотеть, не после сегодняшнего. Но Скалли его хочет. И как только он осторожно, неуклюже подаётся навстречу, сам не знает, почему, она целует его по-настоящему, очертя голову и с совершенно чётким намерением. Подминая под себя, ставя перед фактом. Продавливая его волю, потому что сила с самого начала была на её стороне. Потому что он тут ничего не решает.       Малдер без усилий подхватывает её за талию и укладывает сверху, так что её колени подпирают ему бока, а горячая промежность под спортивными штанами давит на член, и Скалли тут же втягивается, ёрзает на нём, занимая его рот своим так, как им больше всего нравится, как они целовались в арендованных машинах, в безлюдных прачечных, на захолустных автомойках и заправках перед закусочными, даже пару раз в морге и бесчисленные разы в мотелях, когда собирались заняться сексом. Она целует с жадностью, не жалея слюны и слишком быстро сжигаемого кислорода, тягуче и глубоко, лаская его губы так, словно признаётся им в любви, словно они лучшее, что она пробовала. Вытесняя умелым языком остатки его ничтожного сопротивления. Ему хочется швырнуть мир к её ногам в такие моменты.       Ему хочется сомкнуть руки на её шее. Прокусить до крови её божественно сладкую губу. Заставить кричать и содрогаться.       Похоронить в ней малейшее воспоминание о таком человеке, как Фастер.       — Любимый. — Скалли отлипает от его рта с влажным звуком, только чтобы отправить вдогонку несколько беглых коротких поцелуев. Любимый. От этого слова его кишки делают оборот на триста шестьдесят. Скалли не звала его так раньше. — Пожалуйста, сделай для меня одну вещь, — она отстраняется, так что вес килограммов в сорок пять приходится точно на его зудящий стояк, её голос звучит ниже обычного. — Я хочу пожёстче, и чтобы ты сам всё сделал, — и не давая ему вставить слова. — И не бойся, что сделаешь мне больно.       Малдер вяло приподнимается на локтях. На минуту повисает тишина, хоть в его голове разрывается набат, и целый гул голосов закладывает уши.       — Ты точно этого хочешь?       Скалли дышит поверхностно и тяжело.       — Да, — отвечает глухо, но сразу набирается смелости. — Я этого хочу.       И вот он — момент истины.       Малдер аккуратно перекладывает её на кровать, заторможено встаёт, будто изрядно выпил. Суетится, как тот пацан из старшей школы, оробевший из-за слишком инициативной подружки, по которой давно и бессовестно сохнет. Мужики тупеют в такие моменты, становятся покорными. Непосредственно он, спотыкаясь, мыкается по комнате, пока не догадывается включить настольную лампу, электрический свет больно режет по глазам. Что дальше? Наскрести по ящикам презервативы. Так они ими не пользуются, разве что для редких перепихонов на рабочем месте — Скалли, как и он, ненавидит, когда между ними есть даже малейшая преграда. В итоге он просто зависает с придурковатым видом у кровати в минутном ступоре.       — В чём дело?       Скалли сидит, поджав под себя ноги, в своих спортивках и футболке на голое тело. В ламповом свете заметно, как выпирают у неё соски. Как она и сказала — он всё делает сам, без её помощи.       — Я просто… Думаю, как лучше.       Раздеться. Затем раздеть её. Скалли хочет пожёстче. Ему стоит приласкать её, как обычно? Или взять сразу? И как взять: сзади, спереди? Как любит она или как любит он?       Всё происходит будто на автопилоте. Или вовсе на экране в кино. Взгляд охватывает широкий плацдарм кровати, неподвижную фигуру Скалли, приглашающую, доступную. Скалли хочет пожёстче и чтобы он всё сделал сам. Малдер прикидывает подходящую позу. Стягивает футболку. Кивает Скалли:       — Раздевайся.       И она снимает одежду, вторя его угловатым запрограммированным движениям. Скалли может прочесть его мысли, настолько сейчас пусто в его голове — как простейшие вычисления на аналоговом приборе. И ей это нравится, когда он такой, — понятный, предсказуемый, управляемый. Это она всё контролирует.       Здесь и сейчас лишь его инстинкты, разум задвинут куда-то в дальний угол сознания. Наверное, он и впрямь смахивает на школьника, долбаного сорокалетнего школьника с отвисшей челюстью и мутным масленым взглядом за тяжёлыми веками, жадно дышащего через рот.       Скалли хочет пожёстче. Скалли голая дожидается его в постели, глядя во все глаза. Скалли кончала, пока другой мужик трахал её пальцами. Притворяясь, что это он.       Малдер думает, это хорошо, что он только из душа. Ей не нужно принимать душ — он уже её выкупал.       Время тянется бесконечно, как жевательная резинка. Всё нереально — лживые декорации его жизни: эта кровать, диван в гостиной, аквариум, рабочий стол, лента белого скотча на окне. Предметы обретают странную глубину и текстуру, размеры и расстояние до них невозможно измерить глазом, пространство вокруг расширяется, воздух наэлектризован. Кажется, если подкинуть монетку, она так и повиснет в невесомости. Растущее давление предвещает близкий грозовой фронт.       Малдер нависает над ней сверхмассивной глыбой, свинцово-чёрной, немилосердной. Слышит, как воздух вокруг него потрескивает от напряжения. Идол её храма. Ствол в её кобуре. Заряженный боевой патрон.       Он трёт лицо ладонями, делая несколько шагов наобум, обходит кровать с её стороны. Наклоняется её поцеловать, и их зубы бьются друг о друга в голодном, разнузданном, нетерпеливом столкновении. Малдер забирается коленями на край кровати и разворачивает Скалли спиной со зреющими разводами гематом, ставя на четвереньки.       Хотела пожёстче? Будет тебе пожёстче.       Скалли выныривает из ванны, поднимая целый фонтан брызг. Руки судорожно вцепляются в бортики, связки надрываются от череды хриплых стонов. Всё тело прошивает горячий пульсирующий прилив. Минуту она приходит в себя, выравнивая дыхание и дикое сердцебиение, приглаживает назад налипшие на лицо волосы. Оглядывается по сторонам. В окатанной водой тесной ванной ни души.       — Он что-то тебе сделал?       Первое, что делает Малдер, — это прячет оружие в кобуру, а её пистолет осторожно забирает во внутренний карман куртки. Ей трудно сказать, сколько проходит времени, пока тот приходит в себя и прощупывает пульс Фастеру, истекающему кровью на полу её прихожей. Затем проверяет, не ранена ли она.       Укутав её в банный халат, Малдер уводит Скалли в перевёрнутую вверх дном спальню, где усаживает на кровать и садится рядышком. Его голос тихий и мягкий, а ладонь нервно комкает покрывало возле её руки.       — Я сейчас позвоню нашим, и пока они едут, соберу твои вещи. Ты оденешься, и мы поедем ко мне. Я скажу им, что у тебя шок, дашь показания потом, я сам с ними поговорю как очевидец.       Скалли разлепляет пересохшие губы и бесцветно бормочет:       — Ты им скажешь…       — Что ты оборонялась. Так и было. Клянусь, если бы это сделала не ты, я сам бы его застрелил, не задумываясь.       И она ему верит. Пока Скалли сидит без движения на краю кровати, Малдер переступает осколки зеркала и раскиданный хлам на полу и собирает ей сумку, находит мягкий спортивный костюм.       — Ты сама оденешься или тебе?..       Она вяло неоднозначно мотает головой, и Малдер решает сэкономить время им обоим, выдвигая большой ящик комода. Кажется, в контексте событий ему неловко копаться в её нижнем белье, так что он выдёргивает первые попавшиеся стринги, наверное, единственные в её гардеробе, которые, присев на корточки у неё в ногах, натягивает на неё сам со всей бережностью, по-щенячьи заглядывая в глаза, когда доходит до краёв халата. После надевает штаны, носки, Скалли опускает верх халата, чтобы он смог помочь ей с футболкой и спортивной курткой. Наконец он вытирает ей волосы полотенцем и вновь присаживается рядом. У Малдера на лице написано жирными буквами, как тяжело сейчас ему даются слова:       — Скалли. Мне нужно… чтобы ты сказала сейчас. Мне самому нелегко, но, пожалуйста, скажи мне сейчас. Это важно. Он тебя тронул?       — Нет, он… он ничего мне не сделал… — машинально выпаливает Скалли, но обрывает себя. Кивает, не глядя в глаза. — Да.       После побега Фастера из тюрьмы проходит много месяцев. Они с Малдером как раз разругались, довольно долго избегали друг друга и, наверное, оба в какой-то мере ощущали вину. Они всё ещё вместе, просто отдалились как раз в этот самый период, и так уж вышло, что Малдера не было рядом. Скалли осталась без защиты, и Фастер об этом знал.       План был примерно следующий. Он дожидается дня, когда Скалли полностью теряет его из виду и забывает о собственной безопасности. Подстерегает её в квартире, прямо средь бела дня. Набирает ванну, расставляет свечи, ставит приятную музыку — его представление об идеальном свидании. Конечно, без сопротивления не обходится: за долгие годы службы та напуганная девочка научилась драться и, надо сказать, почти его уделала — не хватило чуть-чуть физической силы. Он снимает с неё пижаму, связывает по рукам и ногам, вставляет кляп, потому как Скалли продолжает истошно кричать, забыв, что обе соседские квартиры сейчас пустуют.       Когда Фастер относит её в горячую пенную ванну, она поначалу брыкается и рушит романтическую атмосферу, однако разложенные неподалёку столовые приборы оказывают успокаивающее действие. Нет, конечно, он не собирается вот так сходу кромсать ей пальцы, которые до этого имел искушение попробовать. На свободе он уже удовлетворил накопившуюся за годы потребность, так что вполне способен себя контролировать.       Он обходителен. Нежен, нетороплив. Он ласкает её губы под кляпом, целует выступающие из воды груди. Он моет ей голову, затем моет всё тело от ушей до пальцев ног, покусывая согнутую коленку и проводя языком по внутренней стороне бедра вниз («Мне было любопытно, рыженькая ли ты там».). К тому моменту Скалли в полном оцепенении: час с лишним буквально выпадает из жизни, сжимается до нескольких коротких мгновений, одного яркого воспоминания. Думает ли она, на что этот человек способен? Что он вытворял с предыдущими девушками, как насиловал их до и после убийства, забирался в брюшную полость, оставлял их волосы и пальцы себе на память, как избавлялся от тел, всё равно что от использованного материала.       Ничего подобного. Весь ужас как будто происходит не с ней. Не в реальном времени, а где-то за кадром. Позднее память к ней вернётся, но больше как страшный сон, или кино, где она была скорее зрителем, чем действующим лицом.       Что Скалли действительно помнит, так это то, как Фастер суёт в неё пальцы. Он ещё спросил: «Твой напарник пробовал тебя?» Её связанные ноги были плотно сжаты, но это только усилило давление на клитор. Чёрт, она ведь и впрямь возбудилась в тот момент — и в этом не её вина (по крайней мере, так убеждает её врачебный опыт): таким образом устроено женское тело, так оно защищается от насильственного вторжения и возможных травм — выделяя смазку.       Но ещё она переключилась. Она должна была что-то сделать, чтобы не сойти с ума.       Его прикосновения трудно назвать приятными — он просто долбил её влагалище двумя мозолистыми пальцами. Малдер трогал её совсем иначе: Скалли показывала ему, как ей нравится больше всего и как делать не стоит. Его руки, его длинные чуткие пальцы в полумраке спальни стали для неё чем-то вроде сладкого обещания, предметом её необузданных фантазий. Персональным фетишем.       Дело было в очередном дешёвом мотеле, кажется, в Миссисипи. Малдер разогревал её пальчиками, Скалли лежала пластом и ждала, когда же это закончится. В итоге у того лопнуло терпение, и он предложил ей самой показать, как она себя ласкает, на что Скалли ярко засмущалась и поначалу вывалила целую кучу оправданий, но в конце концов сказала себе: какого чёрта? Это Малдер, и ей не семнадцать лет. Перед мамой будешь делать вид, что ни разу не совала руку в трусы, окей?       Итак, они нашли оптимальную для такого нетривиального занятия позу: он снизу, она лежит спиной у него на груди (вроде как мама-выдра с детёнышем), её рука накрывает его руку. С вербальным блоком справиться было трудней всего, к тому же этот гадский Малдер бессовестно её смешил. Вот уж никогда не думала Скалли, что придётся втолковывать кому-то во всех подробностях настолько интимные вещи, — все слова тотчас куда-то теряются, будто изъясняешься с иностранцем на языке, который учила ещё в школе.       Но Малдер каким-то чудом всё же сумел её раскрепостить, за что ему медаль и благодарственная грамота.       — Ты должен расставить два пальца, типа как «виктори». И… Как бы объяснить?.. В общем, они должны быть между губами, ну, внутренними и наружными. Нет, повыше, так чтобы клиторальный капюшон был между ними.       — Так, притормози. Я только разобрался, где клитор, там ещё капюшон есть, серьёзно?       — Короче, дай я сама. Просто поглаживай остальными пальцами с обеих сторон. Понял? Вниз и вверх.       — У меня нет столько пальцев.       Малдер, хоть и прикидывался дурачком, быстро вошёл во вкус, как исключительно азартный человек и любовник. Может, дело в чувстве новизны, однако приятное, щекочущее нервные окончания возбуждение подкралось мягкими шажками, как в те дни, когда Скалли развлекалась соло.       — Ты можешь… как бы восьмёрку нарисовать?       — Э-э…       — Ладно. Я глажу клитор круговым движением…       — Это мы уже отработали.       — Потом иду вниз, вот так. И обвожу пальчиком влагалище. Получается восьмёрка.       — Всё думал, как вы себя не пыряете с такими ногтями?       — Ну, потому что не обязательно сходу пихать пальцы туда?       — Мне казалось, в этом весь кайф.       — Для тебя да.       Наконец подошёл психологический момент, когда Скалли была достаточно мокрая и заинтересованная, чтобы впустить похотливые ручонки Малдера внутрь, и, надо сказать, в тот вечер первый раз, когда она кончила, — это были пальцы.       Малдеру лучше в принципе ничего не знать. Что хуже: полуправда, обтекаемое «он тебя тронул» или тот упрямый факт, что Фастер, да, лапал её в том числе и между ног, но, к счастью, не успел зайти дальше? Она как-то переживёт, но вот Малдер…       На нём лица нет. Он молча поднимается с кровати, подходит к шкафу, а потом ни с того ни с сего бьёт кулаком с такой силой, что одна дверца отскакивает с жутким хлопком и визгом петель. Скалли передёргивает. Мужская агрессия и стремление защитить, воинственное и сексуальное начала — её всегда пугало и восхищало одновременно, как тесно эти вещи переплетены.       Она сама виновата. Дура. Она обидела Малдера, и если б не её поганый характер и упёртость, Фастер не осмелился бы к ней подойти на пушечный выстрел. Всё как всегда, совершенно глупый неважный вздор становится ключевым звеном в цепи несчастий.       Пока Скалли ждёт в машине, Малдер объясняется с копами, мол, так и так, по всей видимости, была попытка изнасилования и потерпевшая не в состоянии дать показания немедленно, сам он будет на телефоне, и они едут домой.       Малдер бережен и тактичен насколько вообще возможно. Малдер уступает ей свою спальню, кормит её и укладывает в кроватку, как маленькую. Не задаёт вопросов.       Малдер трахает её именно так, как она его просит. Как ей больше всего хочется в эту минуту. Грубо, без болтовни и излишних нежностей, почти механически — не как партнёр, любовник, лучший друг с привилегиями, а как чужой мужчина на одну ночь. Она знает, это только игра. И Малдер жесток и холоден ровно до того момента, как Скалли скажет ему «хватит».       Он спрашивает «так не больно?» или «тебе хорошо?», вдавливая её затылком в деревянное изголовье. Она практически стоит на лопатках, поджав колени к груди, её пятки упираются ему в плечи, а сам он прямой, как Монумент Вашингтона, и настолько же величественный (Скалли украдкой тянет ладошку потрогать его напряжённый пресс или бугрящиеся мышцы жилистых рук). У него сейчас такой же шикарный обзор, что и у неё: её вульва выставлена напоказ и открыта его жадному взгляду даже ближе обычного. Скалли видит, как толстое основание члена таранит её вагину, чувствует, как он заполняет её всю, доставая до шейки матки, и даже больше — будто прощупывает изнутри все её внутренности, сжавшиеся сейчас в горячий клубок чувственных нервов, алокровных нитей, единого спаянного чувствилища. Сдавайся, очернённая чернотою! Ты осквернила себя злом, пресмыкалась в прахе, как змея, шипела, как дракон, рычала, как лев, теперь же трепещешь, как агнец. Формула истеры на греческом филактерии-обереге, вроде немецких народных загово́ров на матку, gebarmutter. Ты покоришься мне, женщина, как ветер покоряется парусу, а бурное море — скалам.       После очередного звонкого шлепка вымотанный и перевозбуждённый таким ударным темпом Малдер берёт передышку, чтобы сменить позу. Выскальзывает из неё, закидывая вздёрнутые колени Скалли себе на плечи, и его горячий, распирающий член заменяют губы, которыми он целует её, мокрую, солёную, раскрасневшуюся, будто прикладывается к чему-то чистому и непорочному, почти сакральному.       Это так нежно, что разрывает сердце, и так неудержимо заводит. Он лижет её снова, подстёгнутый благодарным всхлипом, и Скалли как никогда близка к оргазму — подаётся навстречу языку, тянется выше, вжимаясь пятками ему в спину. Её бёдра берут в захват его голову, пальцы вцепляются в волосы — в этот момент уже непонятно, что делает Малдер и есть ли у него выбор: Скалли яростно подмахивает бёдрами, скармливая ему себя, едва ли не душит, Скалли похожа на тех девиц из порнофильмов, глядя на своё отражение в потолочном зеркале. И она двигается, стонет, трётся о его лицо, и сильнее сжимает скрещенные ноги, пока со всего маху не шарахается затылком об изголовье и тут же кончает. На самом деле очень быстро.       Правда, недостаточно быстро, чтобы выветрить из неё всю придурь. Высвободив несчастного одуревшего Малдера с воспалёнными белками глаз и проступившими слезами, Скалли ногами отпихивает его в грудь на постель — тот заваливается, как полешка, без всякого сопротивления. Только охает, когда она запрыгивает с наскока сверху и крепко берёт в ладонь основание члена, делая пару уверенных фрикций. А потом так же просто подбирается калачиком, оседлав его колено, и берёт в рот.       Малдер не ожидает такого поворота. Он шумный, гиперчувствительный и всё ещё очень твёрдый. Он закатывает глаза, так что не видно радужки, когда её рот смыкается особенно плотно вокруг головки и принимается активно старательно сосать, пока кулак скользит по всей длине — Малдер ощущается в руке и на языке совершенно изумительно, слепок его будоражащей мужской силы, она готова кончить ещё раз, потираясь о его ногу, просто от того, как приятно ему отсасывать. От его запаха, пробуждающего её рецепторы на самом примитивном генетическом уровне. От гримасы на его лице, когда он спускает ей в рот в несколько мощных, обильных толчков, морщась и оскаливая блестящие слюной зубы, сотрясаясь от судороги.       Скалли выжимает его до капли, пока пульсация не затухает совсем, и только потом сглатывает, снимаясь с члена.       Она безмятежно, бессовестно счастлива. Как девчонка. С лица не сходит глуповатая улыбка, щёки горят, хочется объясняться Малдеру в любви, рассказать, как сильно она соскучилась, как искренне ему благодарна, за всё. Тот, еле живой, долго отлёживается на спине, переводя дух. Кажется, сейчас он поднимет голову и улыбнётся так же растрёпанно и ребячески, как она, скажет что-то типа «ты бы знала, как мне было плохо без твоей киски, Скалли! Нет, без тебя, конечно, тоже…»       Но он поднимается молча и нехотя, будто каждая кость в его теле ноет, глаза смотрят в сторону. Всё лицо словно поплыло вниз, взгляд пустой, как с жуткого похмелья. Ему явно некомфортно быть рядом с ней, и он даже не скрывает, что один из них лишний в этой комнате.       Будто неведомая сила развела их по разные стороны. Сила, против которой у Скалли нет оружия.       Он жалеет о том, что между ними было. Нет, то был даже не Малдер. Притворщик. Трусливый лицемерный предатель.       Она ему отвратительна. Он сам себе отвратителен.       Скалли не понимает, чем заслужила подобное, едва сдерживая слёзы.       Это сравнимо с ледяным душем. Пока Скалли съёживается под одеялом на своей половине кровати, Малдер тихонько прибирается в спальне, затем уходит, как она думает, в туалет или на кухню и так и не возвращается. Утром она находит его спящим на диване в гостиной.       Той ночью Скалли снится, как они с Малдером занимаются любовью. Тот стоит коленом на краю кровати у неё в ногах и вдруг нагибается и тащит её за щиколотку. Скалли чудится, что она куда-то проваливается: кровать накреняется, и она вместе с простынёй скатывается вниз, бесконечно, как с горки в аквапарке, хватается за скользкую простыню, сжимаясь нутром, но всё бестолку. Её тянут, тянут вниз какие-то дьявольские силки, стаскивают на пол, волоча через всю её квартиру, Скалли царапает пол ногтями, хватается за дверные косяки, ножки мебели, ковёр, каждый угол или поверхность, в которую можно вцепиться. Кричит, борется, швыряется чем попало, но монстр всегда прячется за углом. Она просыпается от своего же сдавленного стона и разлитого по всем конечностям пульсирующего напряжения. Кошмар обрывается, не закончившись.       Им предстоит пройти по кривому лезвию ножа, вроде того, с которым архангел Самаэль приходит за грешными душами, убивая прямым ударом в сердце. Их дорога проложена сквозь неоглядный морок и дождь, сиротливые улицы и мутно-красные огни поворотников, отражённые в зеркальной глади асфальта. Конец пути встречает Скалли в стенах церкви: гулкий перестук каблуков в длинном просторном зале сопровождает её между скамьями для прихожан, статуями ангелов под нефом, мимо большого витражного окна с изображением троицы с сонмом святых (где-то там, в затенённом нижнем углу притаился дьявол, сложивший два пальца в знаке Бафомета), исповедальни, украшенной красной тканью и резьбой в виде животных — символов основных грехов, — до самого алтаря. В такой поздний час в храме никого, кроме послушницы, которая собирает огарки с подсвечников и мелькает с ведром и шваброй, словно тень, где-то на периферии зрения. Скалли останавливается перед длинным рядом мерцающих свечей. Обнимает себя руками, подцепляя пальцами тоненькую цепочку крестика в горловине блузки.       Даже в церкви она молится про себя. Если её внутренние монологи вообще можно назвать молитвой. Со студенчества, а то и со школьных лет, ей куда проще давалось письмо — курсовые, отчёты, перешедшие в дневниковые записи более личного характера.       Что я сделала?       Я убила человека. Я хотела защищать людей от зла, а не лишать кого-то жизни.       Я этого не хотела. Господи, что я наделала?       Я отвернулась от тебя, повернулась ко злу. Позволила запутать себя, ввести себя во грех.       Он ведь тоже был человеком. Он родился в такой же нормальной большой семье. Где-то есть его сёстры и, наверное, племянники.       Я устала. У меня больше нет силы тащить на себе весь этот груз. Мне нужен ты, Господи. Мне нужен кто-то, кто протянет мне руку и проведёт по этому острию, потому что я устала бороться одна.       Прошу… помоги мне простить его.       Мне страшно.       Скалли тянется перекреститься, но замирает на полпути, бестолково глядя на руку, которую будто скрючило параличом. Она забыла, как креститься, — как правильно складывать пальцы. Нечто столь очевидное и знакомое с детства! Словно это не её рука: пальцы гнутся, но ни в какую не складываются так, как нужно. В итоге она просто стоит и пялится на сложенные вместе средний и указательный. В её уединение вмешивается эхо чужих шагов, доносящихся как бы из материального мира: его поступь можно пощупать, ощутить её тяжесть, ритм, плотность подошвы, даже понять, повесил ли он голову по тому, как вес переносится с пятки на носок.       Скалли мельком оборачивается, когда Малдер ровняется с ней, останавливаясь у алтаря, но лицом не к распятью, как принято в церкви, а к ней.       И чего тебе не сиделось в машине? Так и знала, что явится ей всё испортить.       Малдер быстро проводит ладонью над свечами, пощипывая дрожащее пламя:       — Поговорим?       — В церковь приходят говорить с Богом, если ты не знал, — шепчет Скалли, потупив взгляд к свечам, отчего глаза будто закапали чем-то маслянистым.       — Думаешь, нас подслушивают? — он понижает голос, и она украдкой смотрит на уборщицу, поглощённую мытьём пола между скамьями в дальнем конце зала. — Ну, Бог.       Скалли тяжко вздыхает. Как видно, в него это вселяет надежду:       — Ты остыла?       — Я в порядке, Малдер. Я с самого начала была в порядке, это ты напридумывал себе чёрт знает что.       — Тс-с-с! Бог слушает, — он заговорщицки тычет пальцем в сводчатый потолок, но тут же делается серьёзным, не сводя с неё взгляда ни на секунду. — Сказать, как всё обстоит на самом деле, Скалли? — он выставляет руки, словно держит невидимую коробочку. — Есть маленькая-маленькая комната, и в ней большой-пребольшой слон, которого ты делаешь вид, что нет. Почему ты не можешь признать, насколько для тебя всё серьёзно, хотя бы перед самой собой?       — О чём ты вообще?       — О Фастере. О нас, — он наклоняется ближе, и за секунду из неё вышибает весь кислород, сердце будто обернули стекловатой. — Скалли, есть люди, у которых жизнь разделяется на до и после, и, поверь, ты не слабая, даже если прямо сейчас не справляешься.       Чёрт. Она не собиралась плакать.       Господи, в этом даже нет ничего грустного, ну правда!       — Этого не должно было произойти со мной, Малдер, — чуть не срывается на крик Скалли. Её прошибает слезами, как грустного клоуна, — те просто выстреливают из сухих ещё мгновенье назад глаз, до того, как она вообще замечает в себе перемену. — Тебя не было рядом.       — Я рядом, — когда тот берёт её в охапку, поток уже не остановить. Её тело буквально извергается рыданиями. От каждого слова, всё больнее и горше. — Скалли, я твой.       Он не должен был проявлять слабость в такой момент. Не должен был смешивать ненависть и насилие с сексом, затыкать им рваную рану между ними. Он сам принял на себя эту вызревшую бурю в стакане, раздул пожар из единственной искры — так пускай теперь справляется с этим! Это меньшее, что Скалли по-настоящему может на него обрушить, и, чёрт тебя дери, если ты назвался капитаном и встал за штурвал, будь готов выдержать пятибалльный шторм! Даже если тебя разобьёт о скалы, выбросит на мель, утянет в пучину — ты в ответе за своё судно.       — Это я тебя упустил, когда ты была уязвима больше всего, — тепло бормочет Малдер ей в макушку между россыпью неугомонных поцелуев. — Пошёл самым лобовым единоличным путём, каким идут мужчины.       — Малдер, ты был козлом!       — Да, и это тоже, — она хнычет взахлёб, заглушая слёзы у него на груди, забирается ему под куртку, обвивая руками талию. — Всё будет хорошо. Даю слово. С этого момента. — Малдер берёт её лицо в ладони и стирает слёзы большими пальцами, заставляя смотреть в глаза. — Вернись ко мне.       Иногда она проклинает себя за то, как сходит по нему с ума. Не представляет, как жила до него. Не представляет день, когда не увидит его лицо. Боже, Скалли смотреть на него не может без этого роения крыльев у неё в животе! Почему он такой красивый в этой своей кожанке и с распахнутыми детскими глазищами?       Разве можно любить кого-то настолько отчаянно и безрассудно? Принимая самые тёмные и неприглядные его стороны.       — Иди сюда, — она хватает его ладонь и тянет за собой вниз, опускаясь коленями на сырой плиточный пол перед алтарём. — Становись рядом со мной.       — Скалли, ты прикалываешься? — обалдевший Малдер едва не прыскает со смеху.       — Нет, — тот сопротивляется, но Скалли всё-таки его усаживает. Крепко дёргает за запястья к себе. — Вот так, складывай руки.       — Скалли, меня в детстве не могли заставить молиться. Я не знаю, как это делается. И вообще, для этого надо…       — Я знаю, — наконец она отпускает его и сама поворачивается к распятью, склоняя голову и складывая ладони вместе. — Я буду молиться за тебя, а ты за меня, — перед тем, как закрыть глаза, она в последний раз кивает Малдеру с нежной обезоруживающей улыбкой. — Да?       Скалли просит за него у Бога с такой лёгкостью, с которой никогда не просила за себя. Слова благодарности изливаются прямиком из сердца. И впервые за долгое время, а, может, за всю жизнь, она не сомневается. Больше нет.