За жыццё, за смерць

В пятницу, 1 ноября, затяжным хмурым утром мужчина средних лет, на лбу которого выступали глубокие морщины, отправлялся на работу. А звали этого уже не молодого человека никак иначе как Михей Захарович Гурский. В меру строг и скромен - так он любил сам себя характеризовать. Темные волосы его были неряшливо уложены, впрочем как и он сам. Стрижка под горшок, усы и щетина - всё это совмещал он в своем повседневном внешнем виде. А работа же его, была довольно специфична - подстать такому же специфичному человеку. Была не из лёгких: каждый день кого-то закапывать, иногда и откапывать, смотреть на печальные лица родственников погибших, которые естественно были в стрессе, а еще и выслушивать их горькие речи не всегда приятные, в общем тут хочешь, не хочешь оказываешься под отдельным давлением. Между тем, по дороге ему встретилась женщина: в ярко синем пальто, с аккуратно уложенными светлыми волосами. Он знал её не так давно, живёт она этажом ниже, работает учителем в школе, кажется. Любава Крупская - умная, начитанная, иногда слишком правильная, но всё же, хорошая девушка. Она улыбнулась и остановилась на пути мужчины. Но сейчас не о ней. Он не был знаком с ней ближе, чем просто сосед, да и не особо стремился быть кем-то больше, чем хороший знакомый. Тем более, его сердце до сих пор принадлежало той, которой уж нет больше на свете, жене, покойной. И Михей был предан ей по сей день... До кладбища же оставалось метров сто. У ворот и вдоль ограды стояли люди, пришедшие проводить в последний путь Паулинку - девчонку бойкого характера. Это было понятно по речам стоящих там людей. Когда гроб опускали в землю, то все молча, как один человек, склонили головы. Всюду были слышны лишь плач и причитания о такой хорошей и доброй девочке. Родня же её перекрестилась, помолилась за упокой души Паулинны и пошла с поминок. Всё это он уже своими глазами увидел, когда приблизился к могилке. Игрушки и прочие вещички лежали на земле. Ещё одна душа ушла туда, откуда нет возврата. Личико её было точно как повзрослевшая Фядосся, с огромными голубыми глазами и длинными шелковистыми волосами, что даже не долетали до плеч. А Фядосся эта, покойная дочурка Михея где-то здесь и покоилась, а сейчас, наверное, превратилась в большую-большую бабочку, которая живёт где-нибудь в лесу, на цветочном лугу или во дворе среди цветов, и летает себе, порхает и не думает о том, что вот когда-то она была девчонкой. И может быть, там, куда уходят наши души, есть Рай, где мы становимся бабочками и парим над зелёными деревьями, а над нами летают ангелы и поют нам песни, а может быть есть и Ад, где мы превращаемся в людей-змей и кусаемся, как мы умеем, от злости и ярости. Но все наши муки, мы испытываем только здесь, на Земле. Размышления прервал Пятро, который видимо только сейчас заметил товарища: «Михей, гэта ты шо ли там?». Хриплый, прокуренный голос слышался с левой стороны кладбища. Тогда-то мужчина повернул голову и обратил внимание на источник звука. Под осиной, в тени стоял парень. Глаза его были закрыты, он медленно раскачивался, что свидетельствовало о состоянии опьянения. Он был молод, но лицо выглядело изможденным, изможденным настолько, что на нем сложно было выделить какие-либо черты. Его худоба сильно контрастировала с большой грудью и широкими плечами, выпирающими из-под джинсовой куртки. — Гэта ты, Миха? — последовал вопрос, который мог бы показаться дружелюбным, если бы прозвучал из чужих уст. — Я, я, Пятро, не познаешь ужо? — усмехнулся мужчина. Оглянувшись, старый знакомый удостоверился, что рядом никого нет. — Выручай, — хрипло сказал мужик, — есть закурить? — Эх, — вздохнул Гурский негромко, — сам с утра не курю. Вынув из кармана пачку протянул ему. Он же взял дрожащими руками, жадно затянулся. — Ну и где ты так долго ходишь? — спросил Пятро, отдышавшись, выпуская дым в сторону. — Не знаю, — ответил Гурский, — мне что-то нездоровится. Не могу понять, что со мной. — Это ничего, сейчас пройдет. Пятро протянул ему новую папиросу, но Гурский ее не взял. Тогда он достал из кармана фляжку и, отвинтив пробку, сделал несколько глотков. Предложил приятелю. Михей сделал еще глоток, добавляя свой к глоткам приятеля, все еще не понимая, что с ним происходит, зачем он это делает, почему ему так плохо. На глаза его навернулись слезы, и он быстро смахнул их ладонью. — Ты смотри, смотри, как хорошо, — засмеялся Пятро. —Прямо как в сказке. Попил водички из колодца, повеселел. — мрачно произнес Мих. Помолчал. Ещё отхлебнул. —И колодец не простой, а святой. - добавил Пятро, - И водичка там целебная. А в колодце, кстати говоря, была не вода, а самогон. Оба захохотали - весело и от души пока не почувствовали, что захмелела голова. Повздорили они ещё после этого знатно, но никто никого не ударил. —Да ты, оправиться ещё не можешь! Ужо як 5 гадоу прошло! Твои померли, а гэта ты ещё по ним тоскуешь. Ганна то тебя уже не памятает! — С такою злобою подвыпивший товарищ сходил уже на крик. Подумать только! Оскорбление от того, кого всю жизнь считал своим другом. А ведь Пятро прекрасно знал, что жена Михея тяжело болела раком лёгких. Михей и сам вспомнил, как после тяжёлого трудового дня он не выдерживал и приходил к ней. Вспомнил свои слова, которые он ей говорил. И, наконец, вспомнил, как он просил у Бога исцеления для своей жены. Он подошёл к Пятро и резко оттолкнул его от себя. Оставшийся день Гурский был замкнут и неразговорчив со всей бригадой. «Когда я встречусь с Богом и попрошу у него прощения за все мои грехи? Когда?» После таких вопросов он сам себя возненавидел. По дороге домой, он то и дело прокручивал эти мысли в своей голове, уже завтра наступят дзяды, а значит можно будет начать готовиться к встрече с Богом. Он знал, что не сможет рассказать все то, что так глубоко похоронено под его душой, но тем не менее, он собирался попробовать.