Poison in wine

      

«Не падать духом. Когда станет не по силам, и всё перепутается, нельзя отчаиваться, терять терпение и тянуть как попало. Нужно распутывать проблемы, не торопясь. Не теряя надежды, распутывать одну за другой все эти нити. Какой безнадежной ни была бы ситуация, у нити непременно должен быть конец. А станет вокруг темно — не двигаться и ждать, пока глаза не привыкнут к этой темноте.»

             Чужие слова звучат как самый страшный приговор на свете для того, кто свою жизнь на кон мечты мнимой положил. «Вам, молодой человек, повезло, только со спортом завязать придётся…» — говорит мужчина в белом халате, а для пациента звучит, как: «Ты погубил сам себя, мальчик, пути до Олимпа нет, как и света в конце, потому что твой конец пришел неожиданно ожидаемо кровавым пятном на ровном льду, твоё будущее, предписанное родителями, смыли подобно ледоуборочной машине, раскатав в барабанах щёток».       Чон Чонгуку 23 года, из которых 15 были посвящены тулупам, риттбергам и лутцам. Каждый день расписан по минутам: раннее пробуждение, пробежка вокруг тренировочного комплекса, утренняя разминка, растяжка, хореография, учёба, перерыв на обед, второй заход в зал, прогон уже на льду, и падение, падение, падение, но каждый раз подъём.       Каждый раз, кроме последнего — подняться тогда сил не осталось… Делая флип и заходя на аксель, который фигурист не раз повторял с лёгкой ноги на тренировках, во время соревнования лезвие конька решило пошутить над бедным парнем-спортсменом, и уже в момент отрыва стали ото льда Чон понял — посадка мягкой не будет. Парень упал, так неудачно поставив ногу и вывернув коленный сустав от переизбытка веса тяжести на маленькие хрящики, заработал открытый перелом — спортсмен в момент сложился «складочкой» на арене, проходясь еще и заточенным коньком по руке. Грустная мелодия из «Лебединого озера» еще продолжала играть, пока в бредовом состоянии от болевого шока Гука уносили с катка, на котором он оставил не только 300 мл крови, но и карьеру, гордость, себя.       Уже год парень проводит в реабилитационном центре в России под предводительством лучших врачей в этой области, и пусть здание, в котором он еще лежал пару месяцев назад, выглядит как после бомбёжки, на завтрак противная сопливая овсянка, а на соседней койке курит мед. брат, насрав на запреты, и делится анекдотами из сборника — Чонгука удалось не только поставить на обе ноги за короткий срок, но и более-менее вывести из депрессии. Спустя год брюнет наконец-то разговаривает хоть с кем-то, пытается даже улыбаться, но не осознанно, нет, скорее, как вот люди обычно улыбаются маленькому ребёнку в ответ — чисто автоматически, так и он на болванчик смахивает. Чон первые месяцы лежал на металлических растяжках, которые применяются еще при переломах позвоночника, прошел через две операции на колено, месяц привыкал вставать с кровати с помощью костыли, и еще четыре — учился заново ходить. Но несмотря на все эти трудности и возраст достаточно большой для спортсмена где-то в глубине души он не терял надежды вернуться туда, где ото льда исходит прохладная сизоть, из колонок льётся музыка, а под ногами рождаются звуки мерного скольжения — эта мысль каждый раз хватала паренька за шкирку, заставляла наматывать последние сопли на кулак и продолжать на дрожащих руках подниматься с матраса.       Вот только сегодня было завершающее обследование, на котором врач озвучил самую большую опаску уже бывшего фигуриста — карьера окончена, про физические нагрузки можно забыть, едва собранная коленка просто не выдержит, она и сейчас время от времени будет болеть, ныть на плохую погоду, а нервные окончания подводить при ходьбе, резко и неожиданно расслабляясь и теряя равновесие.              Чонгук и не думал, что будет настолько пусто внутри после полноценного осознания. Он пришел к себе в съёмную комнату коммуналки, больше похожую на бродячий цирк уродов: с алкашом соседом, наркоманом музыкантом, ночной бабочкой дэдинсайдом с ПТСР и вот теперь еще и инвалидом-потеряшкой. Юноша от этой мысли начал громко так, совсем не по нормальному, истерически скорее, смеяться, прикрывая рукой глаза, чтобы они не видели потрескавшийся и осыпающийся потолок над головой. Прервал его лишь громкий стук по ту сторону стены, видать дружок алкаш, работающий охранником на каком-то складе, сегодня не на смене.       Пришлось замолчать, но тишина еще сильнее давить на черепную коробку принялась, а тут, как по заказу, соседушка с другой стороны решил заиграть песню Цоя, фальшиво подпевая в который раз за месяц, душевно и одновременно плохо, добавим к этому букету отчаяния самого «дна» странноватые запахи с улицы, ведь люди снизу это студенты из Китая, и ох, как же они любят готовить всякую дрянь, не то что бы она была невкусной, просто ароматы выигрывают порой даже сельские туалеты.       От всего этого ожившего оксюморона сюрреализма тянет блевать, поэтому спустя пару часов безвольных попыток подпеть на кривом русском такой же кривой игре на гитаре через фанерку — Чон решает выйти прогуляться.       Благо сейчас новогодние праздники, сильно отличающиеся от корейских своей продолжительностью и пустынностью на улицах. Мороз приятно пробирается под лёгкую куртку, а бывший фигурист думает, как было бы хорошо замёрзнуть на веки вечные в этой стихии, тихонько помереть где-нибудь в сугробе зарывшись, что б нашли только по весне в оттаявшей воде, грязи и, возможно, немножко собачьих испражнениях.       В ушах играет Chase Atlantic — Falling где на повторе одни лишь строки:       And you keep on falling, baby, figure it out,       And you keep on falling, baby, figure it out,       Just keep steering, keep steering now…              Ноги зарываются в сваляный серый снег, который еще пытается переливаться от падающих на него лучей от витрин, Чонгук бродит по незнакомым окрестностям с час, шмыгая носом и пряча в карманах покрасневшие обмороженные руки. Улица действительно отрезвляет в какой-то мере, особенно, когда на пути никого не встречаешь, а если и находится одинокий странник — ему на тебя плевать, он такой же потеряшка, потому что все «нормальные» сейчас по домам, в кругу семей, на шумных тусовках, совместных с друзьями квестах или просто романтических разъездах. Всё это не про Чонгука и не того загруженного заботами бомжа, что капается в мусорке.       И в какой-то степени, брюнет ловит себя на мысли, что вот таких людей он уважает, в том плане, что те, кто от других ничего не ждет, не обращает внимания, не поклоняется и не осуждает, не оценивает и не ненавидит, вот такие люди вызывают определенную дрожь в груди, потому что, давайте на чистоту, так жить проще и даже правильней, когда никто не лезет к тебе, и ты не лезешь ни к кому в ответ.       У каждого своё дерьмо внутри, и кто-то выливает его на другого, отчего всё зловоние удваивается, кто-то наряжает на своих демонов парики, чтобы скрыться и превратиться самому в клоуна, все перед всеми кого-то играют, стыдятся, дрожат и искренне негодуют, когда маскировку снимают, а там вместо льва котёнок, вместо императрицы старуха, а заместо ангела пустышка — шуты, да куклы. И тот малый процент, что не играет роли в театре, почему-то считается странным, грустным и непонятным, порой даже безумным, но ведь они безумны в своей нормальности и нормальны в безумстве, именно они являются зрителями бездарных актёров позолоченных саморазрушающихся театров.       Только сцена обвалится рано или поздно, утягивая за собой всех к ней причастных, а зрители уйдут, ни разу не обернувшись и ни разу не хлопнув, даже не сохранив неприобретенный билет в памяти.              Странные однако мысли для 23 летнего парня, что стоит у отдела с газировками в «Пятёрочке», в которую зашел чисто погреться. Выбор не густ, но что поделать, Гук крутит в руках сомнительную Колу по красной цене, как сбоку раздаётся чей-то голос на плохом русском. Музыку приходится поставить на паузу, вынув наушник, Чон поворачивает голову, как натыкается на парнишку в поношенной куртке, на которой очень уж выпирает область груди, но да ладно, не важно, у каждого свои придурковатости.       — Повторите пожалуйста.       — Чёрный русский?       Глаза Гука сначала расширяются, брови медленно тянутся вверх, потому что ну его как бы иногда путали с местными дворниками, но чтобы так называть — впервые.       — Ну Чёрный русский — а тот все не унимается, — щибаль, напиток такой алкогольный, не знаете где?       — А, — отвисает наконец-то брюнет, тут же заслышав родное ругательство на корейском, хотя честно признаться, русский мат чуточку сильнее сердце греет, — где-то здесь посмотрите, — и указывает на отдел с низкопроцентной алкашкой.       Парень с натянутым капюшоном мечется-мечется, цепляется глазами за коктейль на самой верхней полке стеллажа и совсем как ребёнок озирается за помощью. А Чон что? Чон своих не бросает, дотягивается до верха, протягивая банку не пойми откуда взявшемуся корейцу, но натыкается уже на две пары глаз. Одна — на лисью похожа, с прищуром карих радужек, а вот вторая — кошачья, самая настоящая, так как из-под воротника на брюнета пялится мордочка рыжего кота. Вот вам и выпуклость на куртке. Фигурист едва сдерживает улыбку и кивает на ответную благодарность, провожая странного покупателя, от которого тянется шлейф табака, взглядом удивления и даже умиления.       Чертыхаясь еще минуты три с выбора напитка, спортсмен решает плюнуть на все правила здоровья и диеты, все равно это уже не понадобится, и на кассу водружает две бутылки красного полусладкого и еще две энергоса по скидке.       Оплатив покупку, тот выходит из магазина, следуя навигатору, как тут в ебальник получает смачный поток ледяных замороженных капель — пурга словно прорезает кожу, вмиг застывая на ресницах и одежде. Ох уж эта любимая непредсказуемая погода. И вот брюнет заворачивается сильнее в шарф, натягивая его почти до глаз, как видит за углом жилого дома скрюченную фигуру.       И опять же, вопрос, у Чонгука чувств нет? Он действительно считает, что к людям лезть без просьб не стоит, это так, но это не касается помощи. Как минимум, предложить ее стоит всегда, даже когда сомневаешься, даже когда вроде и незнакомому человеку, просто, а мало ли оно что… Чон топает осторожно в сторону фигуры, попутно пытаясь нигде не поскользнуться и не свернуть себе шею, хотя и черт бы с ним, не впервой же, но, подойдя совсем близко, видит в незнакомце уже знакомого юношу из магазина. Тот какую-то коробку накрывает плотным одеялом, внутрь засыпает в мисочку свежего корма и меняет замёрзшую воду на новую. Всё его лицо красное от метели и холода, а еще облеплено снегом со всех сторон, но тот упорно пыхтит, выпуская клубки пара изо рта, пытаясь обустроить лежбище для рыжего мохнатого.       И что-то внутри щелкает, заставляет ноги подогнуться и сесть на кортаны рядом, чуть раскрывая курту таким образом, чтобы завывающий ветер с потоками снега врезались в нее, а парень смог нормально всё разложить и закончить.       — Спасибо, — говорят достаточно громко, чтобы точно услышали.       — Да не за что, — Чон отвечает на чистом корейском, чем вызывает довольное кряхтение сбоку.              

***

                    В какой момент времени что-то пошло не так, Чонгук не понял, то-ли когда маленькие ручки в перчатках продолжали заматывать «домик», попутно что-то спрашивая, то-ли когда не представившийся незнакомец, потащил его за собой под предлогом переждать непогоду, то-ли когда на его руки нацепили бесформенные варежки, но суть одна — Чонгук сидит на чужой маленькой кухне, ждет закипающего чайника и мнет от нервов пальцы, потому что, ну, странно как-то, да и страшно вообще-то. Вдруг этот ноунейм безумно любит не только котиков, но еще и передачи про криминальную Россию, и решит один из сюжетов повторить на блуждающем путнике.       — Ты в душ не пойдешь? — Вырывает из раздумий вышедший из коридора блондин, у которого меж зубов неподожжённая сигарета, а в руках простецкая кастрюля с водой.       — Да нет, зачем?       — Как зачем, на улице морозяка вырвиглазная, теперь я понимаю, почему на Чукотке люди на улице в туалет когда ходят, даже штаны не спускают — жопу отморозить запросто можно.       — И вот к чему была эта информация? — Чонгук просто впечатлительный, и всё уже нарисовал в своем воображении.       — Я не знаю, — тот задумался, перехватил поудобнее тару и поставил её на плиту, — не суть важно! Важно, что после такой прогулки лучше в ванне погреться, и, судя по тому что рисует прогноз, сидеть тебе тут долго.       Фигурист кивает словно в пустоту и идёт в сторону маленькой комнатки, где уже успел побывать, моя руки. И вот, стоя под раскалёнными струями и даже не замечая цвета варёной заживо кожи на плечах и груди, до парня доходит, что полотенца-то он и не взял…       — Эм, — решает всё же с сотой попытки заговорить, — извини?       — Я Юнги если что, а-то так и не познакомились! — Кричат через стенку.       — Чонгук, — представляется, стеснительно елозя пальцем по плитке, — слушай…       — Чо такое?       — Я полотенце не взял.       — Айщ, — слышатся ругательства в сторону явно не Чона, — дурацкая ж ты кочерыжка. Ща притащу!       Через минуту на порожке раздаётся шорканье от протёртых тапочек, а после в проёме показывается голубое полотенце с запахом хлопкового кондиционера, — держи.       — Спасибо, — наспех вытерев тело и накинув свою же футболку с джинсами из уличного образа, брюнет ловит себя на весьма странном поведении — какого чёрта он творит? Поперся с каким-то незнакомцем к нему домой, моется у него в душе и пробудет здесь невесть сколько времени на ночь глядя, а на часах, на минуточку, полдесятого вечера. Ладно, котик, Юнги ухаживал за котиком — это аргумент, если даже такой человек окажется нехорошим, то кому вообще верить в этом мире, правильно? Правильно.       — Пельмешки любишь? — Юнги сидит на угловом диванчике, подтянув к себе согнутую ногу, опирается на коленку левой рукой с зажатой меж пальцев тлеющей сигаретой, а правой что-то вяло печатает на чёрном ноуте, — я закинул, через 10 минут будут готовы.       Вот и наступила очередная тишина, как давно она к Гуку уже не наведывалась, как давно не заставляла мозги в кашицу размалываться, вытекая из ушных раковин после, как давно не раздирала внутренности и не смеялась заливисто с неизменными сестрами: темнотой и одиночеством? Чон эту тишину хорошо помнит еще со своего падения, когда перед глазами софиты от прожекторов и лампочек, в теле нестерпимая боль, а в ушах проклятая тишина… В больнице после операции она на атомы разлагала его личность и существо, во время одиночного переезда в другую страну для реабилитации резала маленькими кинжалами сердце. Только оно боевое — биться продолжало, ото всех защищалось и сильнее только кровь перекачивало, пока тишина из кабинета врача сегодняшнего не перерезала артерии, к мышце ведшие… И всё, на этом, пожалуй, его работа остановилась. И не будет тут как в строчках Сплин: «Мой сердце остановилось, замерло и снова пошло», тут пошёл сам Чонгук и отнюдь не в сторону светлого будущего, а в пургу в сторону Пятёрочки, купить себе то — не знаю что и забыться навеки вечные в такой же вечной мерзлоте.       Гук смотрит на одинокие огни окон противоположной девятиэтажки, натыкаясь на пару тройку переливающихся гирлянд, и думает: счастливы ли эти люди, там, по ту сторону стекла, радуются ли они каждому новому утру, ждут кого-то домой или готовятся к выходу сами? А может по ту сторону избитые и израненные люди, которые притащили себя за шкирку в место под названием дом, хотя это больше похоже на убежище, где вас никто не потревожит и не ранит, может там люди, которых сегодня растоптали, а может их лаконично, монотонно ломают день за днем, и завтра эта каторга продолжится, или наоборот завтра как раз всё кончится, или кончится сам человек, так и не найдя сил подняться с кровати либо же в неё вернуться, свернув по дороге в темный переулок? Может там за окнами актёры наносят свой новый грим, да примеряют маски поверх сведенных судорогой лицевых мышц от ненастоящих улыбок, а может там зрители, утирающие слёзы от представления и ожившие с новым осадком из пепла?       Как бы оно ни было, все они пытаются сокрыться за этими красивыми гирляндами: голубыми, холодно-жёлтыми, тёпло-белыми и…       — Да, ну и хуйня, — хрипло тянет сосед, стряхивая сигаретку в пепельницу, — нихрена не понимаю.       — Тяжёлая работа? — Как бы невзначай интересуется, но на самом деле, Чонгук просто хочет избежать тишины, хочет не потеряться в собственных губительных мыслях.       — Сложный проект, не могу найти ошибку в коде.       — Так ты программист?       — Ну типо того. Удивительно, как два корейца столкнулись в одной пятерочке в России, звучит вообще как начало тупого анекдота, а припиши сюда кота, то выйдет утопическая зарисовка.       — Кстати о нём, почему сюда не забрал?       — Да куда этого пушистого девать-то? Меня хозяйка хаты вышвырнет отсюда за милую душу, будем с ним потом вдвоём по коробкам якшаться. По договору не положены животные, — и спустя затяжку слышится вопрос, — А ты сам кем будешь?       — Кто я? — Задумывается, — да я и сам толком теперь не понимаю, вернее, не уверен что вообще когда-то имел представление, — тут раздается хлопок крышки компьютера, и Гук натыкается на внимательный взгляд лисьих глаз напротив, который не скрыть даже сизому дыму от сигареты, — ой, не делай вид, что тебе интересно.       — Мне? Ну может слегка, вот только кажется, что это больше интересно тебе.       — Не могу я так.       — Это как?       — С незнакомым мне человеком на кухне под завывание ветра и закипающую воду.       — Чем не романтика исповеди в русском реализме? И к тому же, с незнакомцем разве не проще? — На губах появляется мягкая улыбка, — сегодня он есть, завтра нет, а порой людям достаточно выговориться, разложить всё по полочкам словами вслух, и на душе легче становится. Но проблема в том, что не у всех эти «одноразовые» слушатели есть, ведь с другими всегда куча проблем: родители не примут или не трезво оценят, друзья не поймут, любимые засмеют или поменяют мнение о тебе, с другими переживаешь больше, чем думаешь, а с незнакомцем проще. Он от тебя ничего не ждет, ничего не оценивает, не критикует, слушает, проникается твоей историей, переживает ситуацию и разделяет её всего на мгновение, а потом уходит, забирая шлейфом вывернутую наружу правду и тревоги, так что вот он я, пожалуйста, весь во внимании.       — Ну это как-то неправильно, чувство будто я тебя использую.       — Все люди используют друг друга, вопрос лишь в том, как это на них сказывается. Если вреда никакого такое вмешательство не несёт, то и хер бы с ним, а если еще и помочь удалось, вообще плюсик в карму, — тут Юнги неожиданной кивает сам себе, заставляя пепельные волосы выбиться на лоб, — у меня есть коньяк и ром, что предпочитаешь?       — Ой не, давай лучше то, что я купил.              Чонгук выходит из-за стола, ныряя в белый пакет маечку и выуживая из него две бутылки красного полусладкого, в то же время блондин достаёт высокие бокалы и ухмыляется с выбора гостя.       — Вино…       — Что-то не так?       — Да нет, просто вспомнил кое-что любопытное, — и тут же по маленькой кухоньке раздается характерный звук открывающейся бутылки с последующим бульканьем от разлива по стаканам, — ну-с, за неожиданную встречу и неотмороженные конечности!       

***

             Медленно, но верно, половина напитка смогла унести с собой не только неловкость с достаточно раскрепощенным собеседником, но еще и незваную тревожность, тяжесть и даже толику грустинки.       — Так, кто же ты?       — Фигурист, — выпаливает, уже не видя смысла в отступлении, — бывший точнее.              Планомерный рассказ прерывается скачками тона голоса, подобно бороздкам на льду, разве что в те моменты, когда парень начинает предаваться приятным на его взгляд воспоминаниям. То, как он впервые вышел на лёд под пристальным взглядом первого учителя, то, как впервые упал, набивая шишку на пятой точке, то, как слезы сдерживал, как оступался, совершая ошибки снова, и вновь поднимался, как порции делил, преклоняясь диетам, ради красивого и лёгкого тела, и то, как до ночи откатывал программы после выключения света везде кроме катка.       Бокал напротив частенько опустошается из-за невозможности потери всего, что раньше составляло житейскую рутину, и вот Чонгуку вообще не понятно, чего ради его слушает новоявленный знакомый. Но по правде говоря, спортсмен ему благодарен ибо в чужой стране, с чужими людьми, с потерянным «я» всего-то навсего нужно было поговорить, поделиться тем, что гложет и выворачивает, от сердца оторвать грустную истину, пожалеть самого себя так, чтобы не перебивали… И по стечению нелепых обстоятельств, все эти условия соблюдаются. Юнги на диванчике за рассказ выкурил еще одну сигаретку, почти не притрагиваясь к напитку, его глаза были устремлены на парня, но иногда все же уводились куда-то за него или через, не поймёшь, выглядело это зрелище очень эстетично, со стороны погляди — человек задумывается о чём-то, переваривает услышанное, взвешивает и вновь пытливо смотрит в карие зрачки рядом.       — Так значит, дорога на лёд тебе закрыта, — на свои же слова хмыкает блондин, — лёд, на который тебя привели родители, на который водили изо дня в день 6 раз в неделю, на котором ты оставил не только здоровье, но еще и молодость, юношество, который закалил характер и показал цену побед и проигрышей, научил вставать через боль ноющих костей, лёд, который ты видел больше часов в сутки чем своих друзей и родных вместе взятых.       — К чему ведешь?       — Ответь-ка мне на один вопрос, Чонгук, что ты хочешь?       Оппонент скривился недоверчиво, опасаясь, что всей его долгой речи не вняли, — встать на коньки вновь.       — Дурак ты, — Юн опускает локти на деревянный стол, где покоились две пустые тарелки, и поворачивается всем туловищем к собеседнику, делая лицо максимально серьёзным, — ты себя не слышишь. Я повторю вопрос, чего ты хочешь от этой жизни?       — Вернуть всё на круги своя.       — Так, помолчи, я не к тебе обращаюсь, — шутливо проговорил.       — Совсем обкурился? Что за бред, а с кем ты общаешься по-твоему? — Чон тут немного не въезжает своим еще не затуманенным алкоголем мозгом в ситуацию. Вот как знал, что этот товарищ — странный типчик, вот вам, пожалуйста, шизофрения во всей красе.       Ги чуть вперед наклоняется, тыкая пальцем в области чужой груди, туда, где под подушечкой пальца можно почувствовать сбивчивый сердечный ритм, — с Чонгуком, с тем мальчишкой восьми лет, которого небось с горящими глазами и едва прорезающимися крыльями впихнули в рамки взрослых ожиданий и несостоятельности, с мальчишкой, у которого эти самые крылья вырвали задолго до травмы, да даже до того, как они формироваться и раскрываться начали, зарубцевали и корочкой льда покрыли.       — Я не понимаю.       — Конечно не понимаешь, потому что сюда, — блондин на макушку показывает, — вбили чужие амбиции, заменяя ими твои собственные.       — Да с чего ты это решил? Дофига психолог? Разок в Питер съездил и всё, знаток?       — Не бесись, — Юнги не напирает, голоса не повышает, но заставляет прислушиваться, — в твоих словах причиной того, что ты так сильно убиваешься по карьере фигуриста, я услышал отнюдь не «я так хотел стать чемпионом, катание — моя мечта, мой способ самовыражения, моя жизнь» или что-то типо «я не смогу даже быть простым тренером, я навсегда попрощался со льдом», — хозяин съёмной квартиры чуть переводит дух, продолжая, — я услышал «мне жаль, потому что подвел их» и «они разочарованы, теперь совсем перестанут звонить», а теперь я расскажу как это звучит на самом деле без этого напускного фарса. «Единственное, что приносило удовольствие другим и единственное из-за чего я получал ответную реакцию, общение с дорогими мне людьми, единственная вещь, за которую меня ценили — исчезла. Я стал разочарованием семьи только потому, что отныне я не фигурист, я подвел их ожидания, подвел их надежды».       — Зачем, — Гук от злости прикусывает губу, сжимает кулаки до дрожи, потому что больно, слова, озвучивающие собственные мысли, звучат слишком жестоко, а самое главное — правдиво, потому что Чон действительно разочарование для самого себя, потому что отныне таким является и в глазах родителей, — зачем ты это делаешь?       — Сказать, что это неправда, ты не слышишь себя. Ты как зарылся в свой кокон восприятия, так и подыхаешь в нем теперь из-за того, что кто-то начинает его распутывать. Ты боишься, Чонгук, я прав? Боишься увидеть в глазах полное «ничего», боишься услышать равнодушие в голосе, который не факт что вообще скоро услышишь, боишься встретить холод вместо объятий, — Юнги не нужно подтверждение своих слов, он всё считывает по застывшей напряженной фигуре напротив, и он понимает, что режет без ножа, но… — Вот только ты уже с этим давным-давно столкнулся. Нельзя любить человека за что-то, дорожить им почему-то, переживать за него по какой-то причине — эти варианты — лицемерие, самодурство и кукловодство в театре погорелого актера, где ты — главная марионетка. — Лучше он это скажет сейчас, чем Чонгук дойдет до такой простой истины гораздо позже, пройдя путь из собственной моральной, а-то и физической каторги. — Ты пытался получить звание хорошего сына в глазах семьи, действуя по их указке и получая в ответ похвалу, дай угадаю дальнейшее развитие, тебе понравилось, когда гладят по головке, поэтому ты решил убиваться в зале, пахать как ломовой конь, полностью закрыв себя за семью замками, лишь бы увидеть гордость от тех, к кому привязан узами общественного одобрения и «потому что так надо», но вот, ты падаешь, ломаешь кости, ломаешь себя, и тебя как послушного мальчика отправляют на лучшее лечение, но не для того, чтобы сыночке было хорошо, а чтобы их звездный мальчик вновь встал на лезвия и продолжил нести славу родителей. Но ты можешь меня переубедить, сказать, что это совершенно не так, и тогда я извинюсь.              Мин не дурак, Чонгук тоже, второй кстати сидел с понурой головой, закрывая полностью волосами чёлку, и спустя лишь пару секунд помотал головой в знак того, что оппонент чертовски прав.              — И вот, получив результат, твой мир рухнул, карточный домик, который ты строил на кладбище собственных неуслышанных мечт разлетелся, и что-то внутри словно сломалось, растаяло первым снегом в океане, думается, что ты потерял самого себя, потерял курс своего пути, а закрывая глаза, полярная звезда не светит, указывая путь, — Ги опускает руку на подрагивающее плечо того, кого только что по кусочкам пазла разобрали с особой безжалостью, — но, Гук, разве это не глупость? — У брюнета по щекам стекает слеза, которая кажется отделилась от растаявшего в душе ледника, — разве не наоборот? Теперь на твоем небосводе тысячи звезд и столько же путей, перед тобой раскрывается клетка ожиданий, чужой ответственности, и начинается наконец-то твоя жизнь, и ты можешь ее сделать такой, какой сам того захочешь, той, которую хотел тот мальчишка восьми лет, что всего-то желал научиться летать. Ведь тюрьма — это не пространство, а образ мыслей, которые просто начали видоизменяться, переключаясь с кого-то на тебя самого, отсюда и чувство пустоты.       — Отчего же эта боль, которая будто заполняет каждую клеточку, отчего твои слова так беспощадно бьют? — Слышится тихий скулеж, который выдает напряженный комок из нервов.       — Ты просто растешь, Чонгук, взращиваешь новые крылья, а процесс этот всегда болезненный, опытом пропитанный, через шрамы вырывающийся, — блондин продолжает по предплечью ободряюще хлопать, — как с костями, они же тоже не безболезненно сращиваются.       — И что же мне теперь делать, жестокий ты человек?       — Как писал Сартр: «Жизнь начинается, по ту сторону отчаяния». Его ты уже преодолел, так что просто начни жить, так как тебе хочется самому, заново вставая на ноги, по новой обдирая руки о терновник, но зато результат, к которому ты придешь по собственному желанию — никто отобрать уже не сможет. Тут еще поможет Торо, по его словам, «если человек смело шагает к своей мечте и пытается жить так, как она ему подсказывает, его ожидает успех, какого не дано будничному существованию».       — А если я не понимаю, чего хочу?       — А жизнь не нужно понимать, её надо просто проживать, только себя слышать вновь научись и всякий раз сердцу, что бьётся для тебя одного, силу свою и несгибаемость показывая, внимай.       — И какого хрена я тебе верю, да еще и воду тут развел? — С самого себя сокрушается брюнет, но не отползает, когда его к себе притягивает Юнги, подставляя плечо под новые слезы.       Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать ее на чужие мечты и ожидания, у других людей уже есть свои картины, расписанные теми красками, какими они хотели, у вас же свой девственно-чистый холст и только вам решать, что на нем будет. Да, о таком задумываются не многие, действительно, и приходят к своим глубинным выводам в разном возрасте, однако лучше дожидаться отложенного рейса, чем сломя голову лететь в непогоду и в конечном итоге так и не приземлиться… К сожалению, общественные рамки и боязнь порицания со стороны близких и родных сильно ограничивают, мы добровольно надеваем на себя наручники, обрекаем на рабство в театре с задутыми свечами без звездного неба, закрываем шатер, приколачивая к земле его полы, и не выходим из этого фарса, пока по голове кувалдой мысли о неправильности происходящего не ударят. И счастлив тот, кто осознáет это раньше, чем владельцы театра навсегда покинут лживое место, оставляя тебя не только со скрипучей пустотой залов, но и выжженным внутренним миром, который, не выдержав обрушенной боли потери и несправедливости предательства собственного разума много-много лет назад, больше не проложит дорогу дальше.       И счастлив тот, кто вырывается из клетки, в кровь стирая запястья и снимая терновый венок родства и обязательств с сердца, выбегает наружу, вдыхая воздух и зарываясь босыми израненными ногами в свежую траву, поднимает глаза вверх, а там видит необъятный космос, где каждая звезда является частью какой-то огромной вселенной.       Жизнь — странная штука, ведь она состоит не только из того, что мы делаем, но и из того, чего не делаем. И каждый момент нашей жизни — это своеобразный поворот. Мы начинаем словно семя дерева, посаженное в землю, затем мы растем, и сначала мы становимся стволом, но потом дерево — дерево нашей жизни — формирует крону. Подумайте обо всех ветвях, которые продолжают расходиться в разных направлениях. Подумайте о тех ветвях, которые становятся ветками, а те — веточками. И подумайте о кончиках этих веточек в разных местах — ведь они начинались от одного ствола. И жизнь такая же, только масштаб больше. Новые ветви формируются каждую секунду, каждый день. Каждая веточка проделала лишь один путь, но есть и другие. Есть другие «сегодня».       И у нас этих веточек столько же, сколько рассыпанных по черни космоса звезд на небе, и счастлив тот, кто приходит к этому осознанию, не потеряв себя на пути и не оставив то, что желание жить мотивировало, позади…              У Юнги у самого душа вся в ранах, только они же все равно затягиваются, от особо тяжёлых красуются шрамы и следы, но время постепенно вымывает песок из глаз, оставляя лишь маленькое напоминание о пройденной боли в виде рубчика; время треплет по волосам ветром перемен, время дышит сединой на опытом наученный организм и оставляет воспоминания морщинами на лице.       Мин не от хорошей жизни когда-то бежал. Он знатно проебался с выбором будущего, потакая желаниям семьи, но из ямы выкарабкался как-то, пальцами землю разгребал, зубы крепко сжав, и терпел нападки со стороны многих. Единственное, что не стерпел — каждодневные упрёки от слишком близких, к сердцу привязанных, в неудаче, которая даже не от него зависела. И окончательно сдавшись слезам и внутренней опоясывающей мерзости, что стотонным грузом обратно на дно тянула, Мин оборвал многие связи, вынул сердце и швырнул в пропасть, если так будет легче, выкинул из башки идиотские мысли о собственной никчёмности, несостоятельности, как оказался подхвачен ветром чего-то нового, свежего и «правильного».       Мин улетел в другую страну, поступил на программиста, перебивался бич-пакетами, оформил кредит на образование, и только спустя три года нашел оплачиваемую работу по специальности, переехал в съёмную квартирку, есть начал что-то чуть более дорогое чем «Красная цена», и потихоньку встает на ноги. И в один вечер осознал, что сердце, вот оно, бьётся в его груди, а в яме помойной остались лишь его собственные кандалы, за которые он все детство хватался, не решаясь делать первый шаг.              Он слишком давно хотел жить, но все еще учится это делать.       Юнги молод, Юнги глуп, потому что часто ошибается, но он имеет на это право, потому что сам себе это разрешил. И порой на него накатывает апатия, порой руки опускаются из-за навалившихся проблем, и судьба продолжает разбивать его лицо о камни с фразой: «Ты думал хуже уже не будет, но ты ошибаешься, я могу вот так, и еще вот так вот», но знаете что?       Мин Юнги — программист с доёбистым начальником на работе, с кредитом на плечах, который выплачивать только самостоятельно, с синдромом отличника батрачит как раб на Нарах, со встречающей пустотой в чужой квартире, где только свечка, плед из Икеи и декоративные гирлянды создают уют, с разодранной душой, которая по кусочкам разрывается от каждого нового сообщения умирающего от неизлечимой болезни родственника, который никогда стрел в спину не пускал и которому помочь не в силах, с усталостью недосыпа и грузом бессонных ночей под глазами, с кофеином вместо крови — Мин Юнги живёт.       Плачет иногда, ругается, смеется, мечтает, верит, устаёт, оступается, но это и есть составляющие настоящей жизни, в которой всегда за падением следует полёт, а уж он-то слишком долго крылья растил, со скелета начиная, чтобы вот так просто сдаваться. Он каждый день судьбе доказывает, что не переломится, с каждой трудностью сильнее лишь становится, а огонь в глаза не затушить, зубы, выгрызающие путь к вершине, не притупить. Его упорство из ямы вытащило, его сила заставила карабкаться туда, куда и целить раньше не смел; теперь Юнги от самого себя не откажется, не отвернется, он со своим монстром договорился — отныне бок о бок идут. А массивные крылья, из крови сотканные, берут своё начало из лопаток, где вдоль позвоночника две зеркальные чернильные точки вытатуированы.       И пусть события бетонной плитой наваливаются сверху — он выдержит, рано или поздно бетон расколется, а чуть позже и того гляди превратится в пыль.       Время будет испытывать, будет уносить тех, кто в пути поддерживал, кому дорог был и кого сам любил, но и оно же, отсчитывая песчинки в часах, заберет боль и горечь, оставляя после себя лишь хвост кометы «воспоминаний» — а твоя задача сделать из этого песка лук и стрелы для атаки, плащ для защиты от чужих глаз и непогоды либо же палку, на которую будешь опираться весь свой дальнейший путь по маршруту «жизнь».       Может быть Юнги расскажет о себе чуть больше завтра, а может их судьба разведет по разные стороны навсегда, но сейчас, привалив к животу спиною Чонгука, который постепенно перестал содрогаться в плаче, выпаливает, — знаешь почему я усмехнулся, когда ты достал вино?       Чон заинтересованно поднял бровь, такой жест было видно даже в свете одной несчастной свечи, — почему же?       — Разный алкоголь имеет разные функции, их всего три: напиться, забыться и разоткровенничаться. И вот под последнюю категорию попадает как раз-таки вино, оно не дает облегчения, но заставляет обнажаться душу, крася своей кровью бокал. Многие называют вино ядом, либо же ядовитым вином, но это не совсем так. Вино — это о чувствах, о боли, об интиме, о честности, о страхах, о правде, которую часто не хотят или боятся слышать, и о свободе, которая выходит наружу слезами.       — А ты точно программист? — Гук смотрит своими оленьими глазами без какой-либо злобы, но явным игривым интересом.       — Да иди ты, — блондин хрипло посмеивается, пока закидывает грязную посуду в раковину, не забывая первый закон каждой уважающей себя домохозяйки — «тарелки лучше залить и потом помыть, чем бросить их так», и выуживает из шкафа бутылку неплохого коньяка, — предлагаю бесплатное караоке, алкоголь и чипсы.       — И чёрт возьми, звучит заманчиво, — тот поднимается с налёжанного места, чтобы плавно перекочевать в спальню, в которой по факту был раскладной диван, тумба с теликом и рабочий стол.              Они умещаются на подушках вразвалочку, чокаются стопками янтарной жидкости пока на фоне орёт монгольский рок, и неожиданное озарение приходит на алкоголиков первой стадии.       — У нас нет запивона, — сообщает Чонгук, на что Юн только гаденько ухмыляется.       — У нас есть сидр.       — Нам будет плохо…              Два парня смотрят друг на друга и почти в унисон:       — Похуй?       — Похуй.       — Поебемся?       — Чувак, это ужасно, — разочарованно стонет бывший фигурист.       — А начиналось так красиво, — блондин что-то ищет на компьютере, едва заметно похихикивая с такого необремененного смыслом диалога, — а ты что гомофоб, да?       — Пизда, — Чон делает глоток из рюмки, — нет конечно, это было бы максимально странно, учитывая тот факт, что все детство и отрочество я провел в окружении парней в колготках, да гетрах, и ух, какие мы там позы занимали за хореографическим станком.       — У меня слишком хорошая фантазия, но сделаю вид, что не смущен.       — А я сделаю вид, что у меня гей паника.              Из колонок мелодично начинают разливаться песни русских рок-групп 80-х или 90-х, которые даже без знания слов пробираются куда-то за грудину и шевелят нервные окончания.              — Ты меня, это, прости, если задел словами, — Мин всего капельку чувствует себя виноватым, довел несчастного парня до слёз, а теперь отпаивает высокоградусным.       Чонгук машет головой с мягкой полуулыбкой, — я благодарить тебя должен, — брюнет болтает в стакане сидр, смотря на газики через свет монитора, — мне действительно стало гораздо легче, и твои советы, в общем, действительно то, в чем я нуждался. Теперь хоть какая-то картинка в голове вырисовывается.       Но Юнги все еще видит некую тяжесть на дне зрачков, — ничего, потихоньку тебя начнет отпускать.       — Оно уже.              Парни переключают клипы, песни, некоторым подпевают, под некоторые просто бездумно орут, а Чон чувствует как и вправду уносится вся эта неясная хуита, которая буквально просочилась в каждую минуту жизни спортсмена. Он смотрит на клубы сизого дыма, выпускаемого изо рта блондина, и выдыхает с небывалым облегчением.       На улице по-прежнему армагеддон, а вот в квартире по-особенному уютно, душа здесь поёт, залечивается, восстанавливается, и дело не только в караоке песни lovelytheband — broken, которая отлично описывала состояние обоих здесь сидящих, и не в бутылке выпитого коньяка с сидром за пару часов, отнюдь не в этом…       И не в том моменте, когда Юнги тянет за руку захмелевшего юношу танцевать и петь в голосину AKMU "Fish in the water", чьи строки понятны и ясны.       You must live, Live to death,       And play music for me,       He had to meet his yearning water and leave like a fish!       May we live as we sing,       As we say as we prophesy.       Live like the way we sing!              Дело было в том человеке, который смог залезть под свитер, обогнув все препятствия, снять маски, зарыться в волосы и дотронуться руками до сердца. В Мин Юнги, у которого растрепанная шевелюра, в руках стакан с грушевым Честером, он танцует в шортах и растянутой футболке; Мин Юнги, который подкармливает бездомного кота на улице и прячет его в одеяле в пургу; Мин Юнги, от которого пахнет сигаретами и жвачкой; парне, чей смех хриплой волной заливается в уши, принося штиль и покой; Мин Юнги, который похабно шутит мемами из тиктока и выдаёт цитаты философов 19 века.       Всё это время дело было в блондине, которого хватает за руку Чон, притягивая к себе, и дыхание которого буквально ощущается как свое собственное из-за чрезмерной близости. Юноши смотрят друг на друга с несколько долгих секунд, освещенные лишь настольным фонариком и экраном телевизора, прежде чем их губы сплетаются в поцелуе. Мин отвечает лениво развязно, без особой спешки, покусывая нижнюю губу, что немного больше верхней, проводит по ряду зубов языком, сплетая его с Чоновым, а потом валится на диван под весом тушки спортсмена, толкнувшего парочку на горизонтальную поверхность. Чон опирается рукой в спинку дивана, являя взору надутые вены и напряженные мышцы, попутно второй нашаривает конец футболки, чтобы отбросить ненужную вещь к чертовой матери.        — А тебе не противопоказана физическая нагрузка? — Шкодливо интересуется распаленный Ги, что зарывается пальчиками в смольные волосы и облизывает покрасневшие блестящие губы.       — Такая нагрузка, думаю, даже рекомендована и будет полезна, — выдыхает горячим шёпотом куда-то в ухо напротив Гук, проводя языком по ушной раковине и раздеваясь параллельно с этим сам.       — Ой-ли, — блондин обводит удовлетворенным взглядом открывшееся подтянутое тело с едва выступающим рельефом пресса медовой кожи в приглушенном свете тёплого оттенка, — возьми защиту на второй полке под подлокотником, ковбой.       Спортсмен разочарованно выдыхает, прерывая своё особое занятие по изучению губами ключиц, плечевых косточек и подключичной впадинки, на которой уже расцветает покрасневшее пятно, но за необходимой вещицей все же тянется.       Мог бы кто-то из них предположить о таком исходе событий? Мог ли Чон, убегающий от реальности в пургу и зарывающийся в пуховик, подумать, что сейчас будет очерчивать руками невероятно привлекательного парня у него дома, сцеловывать капельки пота со лба, слизывать предэякулят и ловить томные стоны наслаждения от одних только ласк? Мог ли Юнги ожидать, что вечером рабочего дня после захода в магазин будет томиться в разгорячённых ладонях абсолютно незнакомого человека, что подпустил к себе слишком близко, впустил его глубоко в душу, а теперь дарит потоки наслаждения горячей страсти?       Чон уже успел рассмотреть две маленькие татуировки на спине программиста, поцеловав каждую, и о которых он спросит чуть позже, успел услышать разные тональности хрипов, найти несколько эрогенных зон: под коленной чашечкой, за ушком и на тазобедренной косточке слева, там, где красуется родинка.       Гук смотрит в поблескивающие от предвкушения глаза, что горят с отчаянной доверчивостью, разглядывает плавящееся под собой голое тело, украшенное россыпью распускающихся бордовых лилий, а Юнги тонет в расплескавшейся темноте космоса чужих зрачков, где место центра маленькой галактики и главного героя занимает он сам.       Брюнет проводит опорной рукой по расхристанным на подушке пепельным волосам, затем медленно тянется дальше, переплетая пальцы с разжатой маленькой ладошкой, наклоняется почти всем корпусом к раскрасневшемуся лицу, смотря с таким коктейлем чувств, что Мину задохнуться страшно, там в глазах невероятная мягкость, бархатистость чёрного шёлка и забота; чужая цепочка с подвеской контрастно холодит грудь в то время, как Чонгук нежно и аккуратно захватывает припухшие губы в плен, совершая первый толчок в нутро. Он ласково бродит пальцами по телу, массируя и оттягивая кожу, их ладони не смея расцеплять.       У блондина где-то в голове звезды взрываются искрами, от осознания насколько он сейчас чувствительный и уязвимый перед парнишкой двадцати трех лет, но у него никогда и ни с кем не было так — чувственно, так отвержено, с полной отдачей, с какой-то даже обречённостью, с палящей аккуратностью и жалящей любовью. Так, чтобы каждое прикосновение отзывалось трепетом, каждый вздох провоцировал мурашки и каждое новое движение бедрами вызывало сорвавшийся с губ стон.       У Чона был опыт в сексе с мужчинами, но весь он сводился к быстрому перепихону для выброса напряжения, но это совершенно не значит, что он не умеет любить и уж тем более не значит, что он не хотел бы вот как сейчас — до дрожи в коленях, до сбитого дыхания, до сорванного шёпота в полумраке сойти с ума с кем-то, кто сам тянется, выливается без остатка и душу одну на двоих разделяет.              

***

      Компьютер давно ушел в спящий, фонарик перегорел ближе к семи утра, два тяжело дышащих тела уместились на раскладном диване, укрытые обычным пледом, взятым со спинки, и всё было бы как обычно, если не мурлыкающее пофыркивание над ухом. Гук мог бы подумать, что это Юнги придуривается, вот только нос начинает чесаться от шерсти, и волей-неволей глаза приходится продрать. И вот вам картина маслом — Чонгук растрепанным воробьём с ёжиком на башке и дичайшей головной болью от намешанного алкоголя пялится на лохматого рыжего монстра, что разгуливает по дивану и тычется мокрым носиком в лицо все еще спящего и ничего не подозревающего Юнги.       — Мдам, трэш, — напяливая боксеры и стараясь не покачиваться при ходьбе, чтобы не втемяшиться в дверной косяк, Чон на кухне наливает два стакана воды и принимается будить соседа.       Теперь они уже вдвоем смотрят немигающим взглядом на гордого своим поступком в виде раннего подъёма кота, который хрен пойми как оказался у них в квартире.              — Так, походу мы его по-пьяни притащили сюда, — выдает хриплый голос блондина, который заглотил уже две таблетки обезбола.       — Не отрицаю.       — И что нам с ним делать? — Вообще Юнги выглядит сейчас весьма забавно — весь такой помятый, с засосами на коже, но ничуть этого не стесняющийся.       — Нам? — Переспрашивает брюнет, решая немного позаигрывать.       — Ты соучастник преступления.       — Справедливо, ну, в любом случае, на улицу его нельзя возвращать.       Блондин чуть прикусывает губу, мнет пальцы на руке, но все же решает посвятить в свои мысли, — думаю, поменяю квартиру, все равно давно собирался, а тут как раз повод будет, поищу кого-нибудь у кого сердце не каменное и сдаёт квартирку жильцам с животными.       — Я тут тоже кое-что надумал, раз такое дело, не хочешь снимать вместе? — На самом деле эта идея пришла весьма быстро (как раз в процессе наливания себе воды) и засела в мозгу радикально. Парень уже не горит желанием возвращаться домой, где его точно в ближайшее время ничего хорошего не ждет, а оставаться в коммуналке с тараканами — тоже не фрэш, так что план-капкан по выходу на работу и съёму жилья является единственным верным.       — Чисто экономически, это достаточно выгодно, — задумывается Юн.       — А практически? Ну знаешь, я не хорош в откровениях и всё такое, да и начали мы, кажется, совсем не с того, но мы могли бы попробовать быть парой.       — Гей-парой в самой гомофобной стране мира?       — Ну конечно если ты не против. На нет и суда нет, без приставаний и намеков спокойно уживемся, если что, я всё пойму, но честно, у меня такое впервые, — брюнет тушуется под чужим пытливым взглядом, но продолжает, — то есть такая тяга точно впервые, — выпаливает всю правду-матку и отворачивается, едва алея щеками.       — Я могу считать это за признание?       — Возможно?       Юнги на это лишь громко смеется, — что ж, в таком случае, я готов разделить с тобой перспективу убегать вдвоем от полицаев за гейство и получать палками от бабулек с лавочек за разврат, а уж на свидания сгонять и детские позорные фотки разглядеть, или что там обычно перед совместным проживанием и сексом делают, успеем — он мягко улыбается, чуть склоняя голову набок, — а теперь нам нужно как-то назвать это недоразумение, — кивает на уснувшего в ногах даже вымытого кота.       — Эд Ширан?       — О Господи, это потому что он рыжий?       — Не ну а чо?       Следом идет тяжёлый вздох, — может Мандаринка?       — Ага, а кратко будешь его звать Манда, — уже в открытую ржет Чон.       — Я отказываюсь с тобой жить.       — Я отказываю твоему отказу.       — Лео? Ну типа как лев.       Оба парня обращают внимание на комок шерсти, что вытягивает лапки и широко зевает, демонстрируя клычки, — ого, да он прям зверь, не бойся, Юнги, я тебя защищу.       — Придурок, — на обзывательство Чон решает ответить коронным-похоронным — щекоткой, как итог — враг повержен, ибо начал задыхаться из-за смеха, успев попутно зарядить пяткой в плечо нападавшего, но в доблестной битве всё же проиграв.       Гук устраивается над ним и с дебильной улыбочкой тянется за поцелуем, но вытянутая вперед рука его останавливает:              — у меня во рту как будто кошки накакали.       — Лео, — укоризненно тянет Гук, поворачивая голову к четвероногому, за что получает смешок и тычок в бок, отвлекая, — да плевать, — и все равно приникает к губам своего… э-э, наверное уже парня?       — Вот я не понимаю, у меня голова кружится от тебя или все-таки из-за похмелья? — Бормочет довольный Мин.       — Думаю, нам стоит выпить по витаминке Ц и заварить острую лапшу.       — Ты мазохист.       — Ну разумеется, — Гук перекатывается на бок, не выпуская кое-кого из кольца рук, — а кота лучше назвать рафом, он такой же рыжий в молочную полосочку, как тыквенно-пряный раф.       — Ну вот, теперь мне хочется его выпить.       — Так, молодой человек, держите себя в руках.       — Зачем, если это прекрасно делаешь ты? — Программист намекает глазами на объятия, а Чон улыбается слишком таинственно и заговорчески, — Oh my God…       — Хехехе~       

«…как это прекрасно — жить. Правда. Так стань же счастливей. Постарайся. В конце концов никто не знает, что на самом деле хорошо? Поэтому никого не стесняйся. Почувствуешь, что можешь стать счастливым, — лови свой шанс и становись им. Говорю по своему опыту, такой шанс бывает в жизни лишь два-три раза. Упустишь — будешь жалеть до конца своих дней.»