Пропасть

— Я знал, что ты не отличаешься выдающимися умственными способностями, у вас с Йегером это семейное, но чтобы настолько, Аккерман, — капитан скрестил руки на груди и прислонился к стене конюшни, — ты меня разочаровываешь. Пропитанная потом и грязью одежда намертво прилипла к коже. Тело зудело. Микасе хотелось сбежать в замок, встать под горячий душ и смыть с себя страх и переутомление, лечь под одеяло и забыться долгим, глубоким сном. От понимания, что ее ждет очередной малоприятный разговор и последующее наказание, становилось совсем тошно. Она тряхнула слипшимися волосами и в изнеможении провела ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя усталость и взгляд капитана. — Ты, наверное, считаешь себя самой лучшей, — он отпрянул от стены, неторопливо двинулся к Микасе. Ей казалось, что внутренности покрылись ледяной коркой. Страшно. Сердце пропускало удар с каждым новым шагом капитана; выпрямить спину и поднять голову стало для Микасы настоящим испытанием. Взглянуть на него она не решилась. — Непобедимой… — после недолгого молчания протянул он, не отводя прямого взгляда, — как наш обожаемый недотитан, который бесполезнее вас всех вместе взятых. От боли, вызванной его словами, становилось сложнее дышать. Микаса сжала ладони в кулаки, не в силах дерзить старшему по званию — а глупостей наговорить хотелось. Слова встали поперек горла колючими комьями. Мысли путались. Капитан зашел Микасе за спину, и желудок крутило спазмом от чувства беззащитности. — Наши предыдущие беседы не принесли никакого результата. Микаса не понимала, насколько близко он стоял к ней, источая удивительно мощные волны презрения. До тошноты пугающий, ледяной голос словно заглушал все звуки даже несмотря на то, что звучал будто издалека, вынуждая каждый раз прислушиваться. Она не знала, чего именно ожидать за очередное непослушание, что по счастливой случайности не привело к смертельным последствиям. Тогда, на поле боя, понимание случившегося пришло к ней уже после того, как она нарушила приказ капитана Леви. В момент, когда Микасе показалось, что Эрен нуждается в помощи, ноги сами понесли в его сторону; даже внутреннее противоречие, гудящее под черепной коробкой, не остановило Микасу. Резкий толчок, от которого область между лопаток обожгло острой болью, и Микаса оказалась прижата к земле. Капитан уперся коленом в место, куда пришелся удар, и запустил пальцы в ее волосы, поднимая голову. Кожу в области хватки запекло, и жар пополз под веки. На щеках стало мокро — Микаса запоздало поняла, что заплакала. — Повторюсь еще раз, последний, — отрывисто прошипел капитан над ухом и оттянул волосы на себя. Микаса стиснула зубы, подавляя стон боли, и накрыла его холодные руки своими в попытке высвободиться из мучительного захвата, — если еще раз ты ослушаешься меня, если бросишь хоть один свой недоматеринский взгляд в сторону Йегера — вылетишь отсюда к чертовой матери, и никто тебя не спасет, никто мне не помешает, даже твой обожаемый брат. Из-за твоей беспечности могут пострадать другие кадеты, идиотка. Ты все поняла? — Да, — еле слышно прошептала Микаса. Наконец, капитан отпустил ее, брезгливо отталкивая от себя. Микаса поднялась, ощущая, как боль раскаленной волной растеклась по коже головы, перебросилась на плечи и спину. Собственное дыхание казалось ей настолько обжигающе-горячим, будто своими словами и действиями он распалил в ней настоящий пожар. Ей было стыдно за слезы, безостановочно льющиеся из глаз, за невозможность дать отпор — сил у нее едва хватало на то, чтобы просто стоять и униженно провожать капитана. Микаса чувствовала, как внутри нее что-то разбилось, болезненно впиваясь осколками во внутренности: каждый раз она надеялась на его понимание, на какую-то безнадежную снисходительность, но он не понимал, либо отказывался понимать ее. Ей просто хотелось защитить единственного любимого человека. Неужели она делала что-то не так? Микаса отряхнула брюки и вытерла лицо рукавом куртки. В глазах еще стояли слезы, и фигура удаляющегося капитана смазывалась по контуру. Микаса глубоко вдохнула и последовала за ним. Погода стремительно портилась под стать ее настроению: заморосил противный мелкий дождь. Не желая сталкиваться ни с кем из друзей, Микаса сразу же направилась в сторону душевых, все еще чувствуя отголоски боли в теле. Эта боль будто эхом отражалась в ее душе, отчего перед глазами вновь и вновь мутнело от подступающих слез. Так униженно она не чувствовала себя еще никогда. Горячая вода притупляла остроту ощущения и мысли, позволила, наконец, расслабиться. Именно сейчас, когда ей было так плохо, одиночество чувствовалось особо остро. Хотелось, чтобы этот день скорее закончился. После душа Микаса решила не идти на ужин, а отправиться сразу на построение. По пути она перебирала варианты наказания, которое для нее мог придумать капитан на этот раз: конюшни она уже чистила, замок драила, в прачке за стиркой формы целого отряда отсиделась. Было страшно и совсем чуточку интересно, зайдет ли его заурядная фантазия дальше обязанностей всех солдат, выполняемых ею в двойном объеме. Как только закончилось построение, она невольно оглянула толпу в поисках Эрена, но так и не нашла его. Ребята выглядели изможденными — после миссии всем хотелось отдохнуть и отойти от увиденных ужасов. И они могли спокойно насладиться свободным временем до следующей тренировки. Но не Микаса. Ее личная битва только начиналась, и противник был похуже самого сильного титана… Кто-то тронул ее за плечо — Микаса вздрогнула, оторванная от поисков Эрена. С надеждой, что это не капитан Леви, она обернулась. — Ты как, Микаса? — поинтересовался Армин. Микаса выдохнула и едва сдержалась, чтобы не обнять его. — Жду, пока коротышка выдвинет свой приговор, — прошептала она. Армин улыбнулся и скрестил руки на груди. — Ну и взъелся же он на тебя! — Ему просто скучно. — Не обращай на него внимания, перебесится. Последнее, чего хотелось Микасе — видеть капитана. Убежать бы и спрятаться, а не чувствовать его угрюмый взгляд из-под полуприкрытых век. На коже. Под кожей. После их «беседы» у конюшни Микаса не знала, как реагировать на присутствие капитана Леви. — Аккерман! Микаса вздохнула. Армин посмотрел на нее с жалостью. — Я останусь с тобой, — прошептал он. — Не стоит. Иначе тебя он тоже накажет. Армин оглядел ее с недоверием. Но лезть не стал — пожелал удачи и направился к выходу, периодически оглядываясь. Микасе стоило титанических усилий выдавить из себя усталую улыбку в благодарность. Каждый мускул болезненно напрягся, как только капитан Леви остановился напротив нее и оглядел с ног до головы. Он нахмурился и продолжил: — У меня для тебя есть сюрприз, который ты точно оценишь по достоинству. В течение следующего месяца после каждой миссии ты будешь оставаться на ночное дежурство. Если тебе посчастливится оказаться в пасти титана — твой братец продолжит начищать посуду и готовить харчи за тебя. Он с неким мрачным удовольствием рассматривал ее лицо, скрестив руки на груди. Микаса погасила в себе вспышку гнева и безразлично посмотрела на него в ответ. Ей показалось, что такая реакция капитана не устроила: он прищурился и поджал губы. — И завтра перед тренировкой зайди ко мне. — Есть, сэр. Разрешите идти? — Свободна. Микаса развернулась, быстрым шагом покидая помещение. Смятение мгновенно вытеснило раздражение и недовольство: ей хотелось спрятаться. Непонятно, от чего. От своих же чувств. Или от капитана. На следующее утро в столовой, как обычно, стоял гул: кадеты оживленно переговаривались и гремели посудой. Микаса сидела за одним столом с ребятами из ее выпуска, старательно игнорируя присутствие Эрена. Они ни разу не пересеклись после миссии, и ей было почему-то некомфортно находиться рядом с ним. — Мне кажется, или у титанов разнообразие в еде больше, чем у нас, — недовольно пробубнила Имир, зачерпывая ложкой вязкую комковатую овсянку. — Уж лучше есть такое, чем стать чьим-то завтраком, — усмехнулся Жан, оглядывая ребят в ожидании поддержки. Армин, сидящий сбоку от Микасы, кивнул. — Действительно, — подтвердил Конни, соскребая с тарелки остатки еды. — Вот бы чего-нибудь вкусного стащить с офицерского стола, — мечтательно протянула Саша. — Тогда будешь на пару с Микасой драить замок, — усмехнулся Эрен. Микаса проигнорировала его замечание, ощущая прилив недовольства. Он так пренебрежительно относился к ней в последнее время, что такие слова после долгого отсутствия общения ранили ее. — Капитан прицепился к ней потому, что не терпит конкуренции, — важно добавил Жан, пережевывая хлеб, — она сильнее нас всех. — Ему все равно на меня. Давайте закроем эту тему. Микаса перевела взгляд с тарелки на Эрена, сидящего напротив, не понимая, кому адресовала эту фразу. Он встретил ее взгляд с присущим равнодушием и отвернулся. Над столом повисла гнетущая тишина. Микаса ненавидела привлекать внимание, но каждый раз оказывалась в центре обсуждений. Ей нравилось занимать второстепенные роли в дружбе, ни с кем не сближаться полностью: ей было хорошо с Армином и Эреном, но теперь, когда последний будто отделился от их троицы, в сердце осталась зияющая кровоточащая рана. Есть больше не хотелось, как и оставаться в столовой — молчание никогда так прежде не давило. Пожелав всем приятного аппетита, Микаса встала из-за стола и унесла свою посуду к мойкам. С одной стороны, ей хотелось поговорить с Эреном наедине, выяснить, когда в их отношениях прошла трещина, но с другой стороны Микаса понимала, что его приоритеты давно сменились, а трещина была всегда, лишь разрастаясь с годами службы и окончательно отдаляя их друг от друга. При поступлении сюда целью всей ее жизни была исключительно защита брата, но сейчас, когда он стал невероятно сильным, порывы защитить его выглядели жалкими. Наверное, и капитан понимал это. По пути к капитану Микаса обеспокоенно поправляла одежду в надежде избежать не самых лестных комментариев о своем внешнем виде. Повязанный вокруг шеи шарф, контакт с которым всегда приносил ей облегчение, лишал возможности дышать полной грудью. Горячо любимая ею вещь вдруг показалась настоящей удавкой. Микаса остановилась перед кабинетом и потянулась к шарфу. Помедлила, переводя дыхание, и стянула шарф. А затем, наконец, постучалась. — Капитан, — Микаса приложила кулак к груди, как только дверь распахнулась. — Проходи. Внутри просторного помещения пахло свежестью; она оглянулась, замечая, что с ее последнего визита здесь практически ничего не поменялось. Ей часто приходилось наведываться к капитану из-за собственной глупости и непослушания за очередным выговором, поэтому с наполнением кабинета она была знакома лучше всех. Он сел за стол, жестом приглашая ее занять место напротив. Как только Микаса села, капитан подвинул к ней стопку бумаг и несколько папок. — Пока я заполняю оставшиеся документы, распредели страницы в правильной последовательности, затем сложи по папкам. — Да, сэр. Микаса положила шарф на колени и осторожно посмотрела на капитана. Выглядел он крайне изнуренным. Лицо бледное, под глазами вымазано синим. Он неторопливо водил пером по бумаге, но взгляд его был устремлен в одну точку, будто думал он совсем не о документах. Чувство неловкости вынудило отвести взгляд: Микасе показалось, что она влезает во что-то слишком личное, позволяя себе так пристально рассматривать капитана. Разложив бумаги, она принялась отыскивать первую страницу, без особого интереса оглядывая текст, выведенный аккуратным почерком. Ей с трудом верилось, что один человек мог написать столько: может, поэтому он был таким уставшим? И тренировки, и вылазки, и бесконечные отчеты… Микаса продолжала старательно перебирать документы в попытке не спутать многочисленные страницы, но оглушительно-громкие мысли мешали сосредоточиться. В очередной раз сбившись со счета, она обреченно вздохнула. Оторвалась от бумаг и взглянула на капитана Леви. — Капитан, — Аккерман втянула голову в плечи, словно по привычке пытаясь скрыться за снятым шарфом, — можно задать вопрос? Скрип пера прекратился: он поднял голову, отчего грубо стриженные пряди упали на лоб, и с некой заинтересованностью посмотрел на Микасу. — Слушаю. — Почему вы ненавидите Эрена? — Я не могу ненавидеть своих подчиненных, — без промедления ответил он, — ко всем у меня одинаковое отношение. — Но вы унижаете его. Причем постоянно. Наказываете вы меня больше остальных за то, что я просто пытаюсь защитить брата. Он перевел взгляд на документ и вновь взял перо, будто этот разговор уже наскучил ему. — Любовь к нему исказила твое восприятие некоторых вещей. Никто не нарушает моих приказов на миссиях, кроме тебя. Думаешь, я не знаю, как остальные шастают по ночам, обжимаются по углам или крадут вино из кладовой? Поверь мне, я знаю все обо всех. И они получают равноценное наказание. Но это уже не твое дело. — Ваши приказы ставят жизнь Эрена под угрозу. Никто не ослушивается вас, потому что им все равно на него! — в сердцах воскликнула Микаса. — Твои товарищи понимают, что когда я приказываю остановиться, значит, я трезво оцениваю риски и знаю, что им не справиться, — капитан поднял голову, — ты же перебарщиваешь с самопожертвованием. И да, если бы ты не была такой самонадеянной, мне не пришлось бы учить тебя самоконтролю. — Но вас же никто не просит об этом! — разгневанно добавила Микаса, теряя контроль от нахлынувшего чувства несправедливости. Ее далеко не радостное настроение скатывалось в область едва контролируемого раздражения. — Следи за языком, — глаза напротив потемнели, — из-за такой установки в своей почти пустой голове ты ставишь остальных под угрозу, нарушая мои приказы ради Йегера. Он не единственный, кто есть в отряде. Другим твоим товарищам тоже может понадобиться помощь. «И кто же защитит его, если всем вокруг нужна помощь?» — подумала она, вслушиваясь в сквозящий недовольством голос. — Вот оно, бремя таких бойцов, как мы. Однако твои чувства опережают холодный расчет, и это может погубить не только других разведчиков, но и тебя. «Как мы?» — А что, вы хотите, чтобы я была такой же, как вы? Не любящей никого на этом свете? Это худшее, что могло бы со мной произойти. После сказанного на языке стало горько. Завязавшаяся словесная перепалка заходила слишком далеко. Микаса понимала, что говорила неприятные вещи из-за обиды, нарастающей за все годы службы, как снежный ком, вдруг обрушившийся и погребший ее под своим весом. Микаса осторожно взглянула на капитана сквозь ресницы и заметила, как он уставился невидящим взором на собственные руки, будто делая вид, что не расслышал ее слов. — От тебя слышать такое — комплимент, — помедлив, произнес он. Микаса поджала губы, откидываясь на спинку стула. Ей тяжело было принять тот факт, что в чем-то он был прав: ей действительно не хватало самоконтроля, и не только на миссиях. Иногда она просто не могла взять себя в руки: что-то щелкало в голове, и даже собственные руки не слушались. Капитан протянул ей оставшиеся документы, поднялся и отошел к окну, наблюдая за происходящим во дворе. — Как закончишь — можешь быть свободна, — не поворачиваясь, добавил он. *** Каждая последующая миссия была словно полотно, на котором размазали свежие алые краски: кровавое месиво из изуродованных тел разведчиков и титанов, такие же окровавленные зеленые плащи, и только капитан и его режущий, словно лезвием клинка взгляд, оставались четкими в сознании: он наблюдал за ней. Наблюдал в столовой, на тренировках, на построении, при случайной встрече: Микаса чувствовала, будто даже в ее мыслях не было безопасно. И бежать некуда. Сомнения в правильности собственных действий вытесняли образ брата, выгравированный на задворках сознания; Эрен становился только сильнее, уже не нуждаясь в ее опеке, а сама Микаса оставалась прежней, на пределе своих сил и возможностей — ей попросту некуда было расти. Нездоровое желание оберегать брата, сузившее кругозор только до него, сыграло с ней злую шутку: Микаса ощущала себя одинокой и уязвимой. Единственным, кто позволял себе вторгаться в ее пространство, стал капитан Леви. Все происходящее только и наталкивало Микасу на мысли о нем, даже ненавистные дежурства. Каждая бессонная ночь, проведенная на кухне, казалась ей настоящим испытанием. Но именно последнее ночное дежурство выдалось невообразимо тяжелым. Микаса чувствовала, как от недосыпа и усталости, превращающей каждую кость в желе, дрожали руки и гудели мускулы. Капитан знал, как трудно будет ей каждый раз отсиживаться на кухне в окружении нескольких мешков картофеля, который должен быть почищен к утру. Он наказывал ее за то, что она слишком долго училась контролировать свои порывы. Микаса знала, что совершала импульсивные поступки, ставила, как ей иногда казалось, под угрозу непоколебимый авторитет капитана Леви, не думала о жертвах, которые могут вызвать ее отчасти глупые решения. Ей прощалось все из-за хороших боевых навыков и завидной живучести, но Микаса понимала: чем больше капитан вклинивался в ее реальность, сотканную из непреодолимого желания защитить единственного любимого человека, тем меньше становилась вероятность, что очередное непослушание сойдет ей с рук. И наказания становились все хуже и хуже. Микаса тряхнула головой в попытке выбросить из головы обрывки дня, когда капитан в своей изощренно-унизительной манере оттаскал ее за волосы. После этого она контролировала даже собственный взгляд в страхе, что он заподозрит ее в очередной оплошности. Ей вспомнилось, как на следующий день после их «разговора», на тренировке нужно было разбиться на пары для спарринга: к ее большому сожалению не осталось никого свободного, кроме самого капитана. Когда они приступили к тренировке, Микасе казалось, что он наносил удары со всей мощью, с особой ненавистью, а не как им лично было приказано изначально — вполсилы. Тело плохо слушалось, и Микаса с трудом успевала парировать град ударов, обрушившихся на нее без предупреждения. Сквозь маску привычной невозмутимости капитана не проступало ни единой эмоции — таким же нечитаемым был его взгляд. В какой-то момент, почти подставившись под его кулак, Микаса неудачно увернулась и упала на пожухлую траву. Желание взглянуть на брата в порыве заглушить горечь, разливающуюся внутри, внезапно обрушилось на нее, лишая контроля. Руки дрожали. Пот прохладными дорожками заскользил по разгоряченной коже, и Микаса задрожала. Но холодно ей стало вовсе не от этого, а от серых глаз, прошедшихся по ее лицу режущим взглядом. Капитан неотрывно наблюдал за ней, будто ждал, когда ее собственный взгляд скользнет за Эреном и она вновь поддастся рабскому искушению отыскать брата в рядах тренирующихся кадетов. Микаса знала, что за этим последует, и от внутреннего противоречия, когда собственное благополучие выступало против желания увидеть брата, под ребрами предательски задрожало сердце. Она больше не знала, что правильно, как нужно поступить; действительно ли Эрен нуждался в ее заботе в таком количестве, и не были ли ее порывы находиться рядом с ним лишь способом утихомирить тоску и одиночество? Мысли путались в вязкий ком, отдающий в затылок ноющей болью. Микасе хотелось поговорить с кем-то, спросить, что ей делать дальше, как выбраться из бесконечного болота, затягивающего ее все глубже и глубже. Может, она действительно делала неправильные выборы? От долгих размышлений веки становились тяжелыми. В очередной раз сонно качнувшись над огромным чаном с кожурой, Микаса решила, что необходимо срочно покинуть душное помещение кухни хотя бы на несколько минут. Микаса вытерла руки полотенцем, поднялась и выглянула в коридор. Бегло огляделась по сторонам и ступила в полутьму. Было давно за полночь: в мутные окна безостановочно стучали капли дождя, слышались оглушительные раскаты грома. От пола и вековых каменных стен, поросших кружевом мха, веяло сыростью и прохладой, в бледном пламени факелов едва проглядывались очертания помещения. Сонливость своими тяжелыми каменными руками давила на плечи, концентрировалась где-то в коленях, отчего каждый новый шаг давался Микасе все сложнее и сложнее. Она не злилась на капитана за подобное «наказание», в какой-то мере оно пошло ей на пользу: параноидальные мысли о том, что с Эреном могло что-то случиться, отошли на второй план. У нее появилась возможность подумать о себе и об окружающих людях, которых она не замечала прежде. Из дальнего угла донесся слабый шум. Микаса нахмурилась и незамедлительно устремилась в глубь коридора, задержав дыхание от накатившего чувства тревоги. Притаившись в темном закоулке, она осторожно выглянула в сторону противоположной стены, жадно выхватывая сцены происходящего в подрагивающем пламени факелов. У стены торопливо копошились два человека: парень и девушка, как поняла Микаса. Форменная рубашка и брюки на девушке были приспущены, за неловко скомканной одеждой проглядывалась линия хрупких плеч и ключиц, поглаживаемых мужскими пальцами. Со стороны казалось, что парень с силой вдавливает девушку в стену, придерживая, но приглядевшись, Микаса поняла, что происходит на самом деле. От смущения и стыда липкий жар опалил грудь, медленно перемещаясь на щеки. Парень несдержанно постанывал от прикосновений своей спутницы, залезшей свободной рукой под его куртку. Им будто было все равно на то, что их могут заметить и поймать, даже если это будет капитан Леви. Интересно, какое наказание он придумал бы для них? Микаса с трудом подавила смешок, представляя лицо капитана, окажись он на ее месте. Любопытство еще никогда не подстегивало ее настолько, как сейчас. Невероятный прилив стыда и заинтересованности Микаса ощутила в тот момент, когда решила продолжить наблюдать в надежде узнать, кто же это был там, у стены, распаленный любовными страстями настолько, что наплевал на приказ капитана не шастать по замку ночью. И почему они не занялись этим в комнате? С трудом игнорируя происходящее, Микаса перевела взгляд на лицо девушки, узнавая в искаженном в удовольствии лице черты Саши. Запыхавшаяся, с растрепанными волосами, спадающими на плечи, она крепко держалась за плечи мужчины, придерживающего ее за обнаженные бедра. Он был немного ниже ее ростом и чем-то был похож на Конни. Или это был он? Микаса не верила своим глазам. Усталость отступила и сознанию вернулась некоторая ясность, с которой пришло и осознание: теперь им всем не по четырнадцать лет и настало время, когда в скучную, местами смертельно-опасную солдатскую жизнь постепенно приходили и другие вещи, такие как обычные человеческие чувства. Микаса отвернулась и, наконец, сделав глубокий вдох и выдох, поспешила вернуться на кухню. Только сейчас она поняла, что все это время почти не дышала, отчего сердце болезненными быстрыми толчками забилось под ребрами. Волнение постепенно покидало ее, а вместе с тем и пришло понимание — она бы не подобрала правильных слов, чтобы доложить капитану о нарушении. Ей никогда не приходилось задумываться о том, что кто-то из ее друзей может начать отношения и заниматься тем, чем занимались Саша и Конни в коридоре, не поженившись. Она считала, что плотские утехи не настолько важны, если любящие друг друга люди не связаны узами брака. Микаса не понимала, что нужно было чувствовать, чтобы так легко сблизиться с кем-то… физически? Неужели просто любить? Она знала точно, что любила Эрена, и эта любовь позволяла ей доходить до предела своих возможностей. Но она никогда не хотела, чтобы он касался ее так, как касался Саши Конни, а тем более целовал ее, даже представлять такое было противоестественным. Микасе хотелось видеть его живым и здоровым, хотелось отдать свою жизнь за его защиту. Микаса вновь задумалась: что же заставляет людей хотеть подобные вещи? Что нужно было ощущать для пробуждения подобных желаний? Она словила себя на мысли, что она, возможно, никогда не сможет понять их. Ощущение пожирающей тоски нахлынуло, пробуждая под ребрами боль. Микаса вздрогнула и обняла себя за плечи. Под закрытыми веками ощущался пощипывающий жар. Иногда ей так хотелось, чтобы хоть кто-то в этом мире оберегал ее и любил так, как могла любить она. Микасе всегда приходилось защищать и себя, и брата, но с возрастом Эрен больше не переживал за нее так, как в детстве. Порой ей казалось, что он вовсе забыл о ее существовании, даже их общение сошло на нет. Может, ему нравился кто-то так, как Саше нравился Конни, и у него не было времени вести задушевные беседы с сестрой? Она была сильнее всех в отряде, всегда на передовой, инициативная, быстрая, несравненно ловкая Микаса Аккерман, за которой никто не мог угнаться в уровне совершенства боевых навыков. Единственный, кому она уступала, был капитан Леви. От мысли, что он, несмотря на свое безжалостно грубое отношение, все же не раз спасал ее на миссиях, будто ему было не все равно, Микасу охватил незнакомый трепет. Она не могла рассчитывать на кого-то, кроме себя, но от несмелого предположения, что на капитана можно положиться в случае опасности, стало невыносимо тепло на душе. С губ сорвался болезненный стон, когда Микаса впечаталась в живое, теплое тело. Сильные руки, сомкнувшиеся на предплечьях, не позволили ей упасть; в нос ударил незнакомый, резковатый запах свежести, который почему-то захотелось до боли вдохнуть в легкие. — Не знал, что ты бродишь во сне по замку, Аккерман, — тихо произнес капитан, размыкая пальцы и отпуская ее. После слишком личных размышлений о нем Микаса не могла сразу же дать ответ, пытаясь подобрать должное объяснение. Она открыла глаза, и ее взгляд неожиданно задержался на участке кожи, выглядывающем из-под ворота капитанской рубашки над аккуратно выступающими ключицами: она казалась снежно-белой, совершенной. Ей стало интересно: эта безупречная кожа такая же холодная, как его взгляды и слова? — Простите, сэр. Микаса осмелилась перевести взгляд на его спокойное лицо, надеясь, что он не заметил, как она бесстыдно разглядывала его. Ее собственная кожа под воротом рубашки стремительно накалялась от смущения. — Иди к себе, — на выдохе произнес он. Под глазами капитана залегли темные круги: он смотрел на нее уставшим взглядом из-под полуприкрытых век. Было странным видеть его без привычной напускной важности и строгости, за которой в общении с подчиненными он прятал, как оказалось, банальную усталость вселенского масштаба. — Но, сэр, мое дежурство… — Я непонятно изъяснился? — Капитан нахмурился, — прирежешь кого-нибудь еще спросонья, мне этого только не хватало. От тебя и так проблем предостаточно. — Так точно. — И завтра зайди ко мне. Нужно разобраться с документами. — Есть, сэр. Микаса отдала честь и устремилась на кухню наводить порядок. Она не понимала, почему капитан вдруг так раздобрился: все знали, что она единственная никогда не засыпала на дежурствах. Он будто нашел первый пришедший на ум предлог, чтобы… сжалиться над ней? С чего бы вдруг? Или же он действительно подумал, что она бродит во сне, раз налетела на него с закрытыми глазами посреди коридора, будто вовсе забыла про дежурство? Микаса закинула очистки картофеля в огромную бочку и поспешила к себе. Содрала с себя рубашку, затем брюки, и забралась под одеяло. Стылая простыня приятно холодила кожу. Микасе хотелось смотреть в потолок и пораздумывать над действиями капитана Леви, но как только пылающие веки сомкнулись всего на несколько секунд, она провалилась в глубокий сон. *** Микасу разбудили прикосновением — кто-то поглаживал ее щеку. Теплые пальцы с трепетной нежностью убрали влажные пряди с ее лба, скользнули ниже, по скуле, аккуратно выводя ее из состояния глубокого сна. Микаса никак не могла полностью проснуться: сонливость не отпускала ее из своих тисков, а налитые свинцом конечности не слушались. Она почувствовала, как кровать прогнулась под чужим весом, и попыталась подняться, игнорируя слабость в теле, но вдруг чужие пальцы сомкнулись на ее запястье в крепкой хватке, вдавливая руку в хлипкий матрац. В попытке привыкнуть к мраку, расползшемуся по комнате, Микаса быстро заморгала — зрение почти сразу обрело четкость. Лунный свет, скользящий сквозь занавески, прорисовывал на лице напротив знакомые черты: холодные серые глаза, тонкую линию губ, высокие скулы. Капитан Леви нахмурился, оглядывая линию обнаженных ключиц, виднеющихся из-под сползшего одеяла, и в миг от привычных серых льдов в его глазах не осталось ни следа — зрачки расширились настолько, что практически полностью поглотили радужку. По тому, как незнакомо заблестели его глаза, невозможно было прочесть, что у него на уме. Микаса дернулась в попытке увеличить дистанцию между их лицами и почувствовала теплое дыхание на своей коже: он склонился настолько близко, что ей удалось разглядеть каждую морщинку, залегшую во внешней стороне глаз, каждую трещинку на бледных сухих губах. — К-капитан? Что вы делаете? — удивленно прошептала Микаса, вглядываясь в его удивительно спокойное лицо. Он облизнул пересохшие губы и этот маленький жест не ускользнул от Микасы. Капитан отпустил ее запястье и вновь коснулся лица так, будто ему можно было делать все, что ему вздумается. Будто Микаса согласна. И Микаса была. Пальцы прошлись по коже. Удивленный вздох встал поперек горла. — Ты очень красивая, Микаса, — от незнакомого, бархатного тона ей вдруг стало жарко. Кожа под его пальцами стремительно накалялась, от каждого касания будто оставались пылающие следы. Никто никогда не трогал ее так. Микаса попыталась отодвинуться, скользя кожей по простыне, и шумно выдохнула, ощущая поглаживание в области шеи: тепло чужих пальцев было настолько обжигающим, что ей казалось, будто она чувствует его под самой кожей. Микаса мертвой хваткой вцепилась пальцами в одеяло и замерла. Капитан навалился всем своим весом сверху, протиснул колено ей между бедер, освобождая себе место. Микаса повиновалась, неотрывно вглядываясь в лицо напротив, чувствуя, как его ладони нежно поглаживали кожу живота. От этого прикосновения сбилось дыхание. Она не понимала, как настолько жестокий, грубый и холодный человек мог дарить такие чувственные ласки? Тяжелый сгусток, пылающий в груди, опустился вниз живота, отдаваясь слабой пульсацией между бедер. Ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы его пальцы коснулись ее там, избавляя от нарастающего жара. — Капитан… — прошептала она и потянулась рукой в несмелом прикосновении к его лицу. Капитан сжал ее плечо и встряхнул. — Микаса, ты меня слышишь? Микаса! Микаса вздрогнула и резко привстала — голова закружилась. Армин обеспокоенно разглядывал ее лицо, придерживая за плечо. В маленькое окно бил яркий солнечный свет, пробираясь сквозь тонкую ткань занавесок. — Ты в порядке? — поинтересовался он, — капитан тебя ищет, ты проспала завтрак. — Черт! Микаса тяжело вздохнула и провела рукой по волосам и откинулась обратно на подушки. Всего лишь сон. Сон. Армин поднялся с ее постели и, усмехнувшись, добавил: — Ты кажется даже во сне с ним споришь о чем-то. Когда я пришел разбудить тебя, ты несколько раз сказала «капитан», — от каждого произносимого им слова Микасе становилось дурно, — надеюсь, он даст тебе отдохнуть и избавит от своего малоприятного общества после окончания твоего наказания. Она кивнула. — Спасибо, что зашел. Когда дверь захлопнулась, Микаса с головой закуталась в одеяло и зажмурила глаза в надежде, что обрывки сна, вырисовывающиеся в самых ярких подробностях на обратной стороне век, наконец исчезнут. Но они никак не исчезали. Нужно отвлечься. Смыть с себя сегодняшний день. Жаль, что голову нельзя помыть изнутри. Микаса впопыхах надела форму и направилась к душевым. Срочно нужно было смыть с себя остатки сна. В помещении было пусто: солдаты либо тренировались, либо были на построении, Микаса не знала точно — потеряла счет времени окончательно. Включив холодную воду на полную мощность, она ополоснула лицо, сильно растирая кожу в надежде избавиться от прилипшего чувства тревоги и растерянности. Свое отражение показалось ей чужим: бледные щеки, губы обветренные, во взгляде — испуг, волосы растрепаны. А ведь во сне губы капитана были точно такими же: потрескавшимися, суховатыми, в мелких трещинках. Интересно, в жизни они тоже были такими? Из груди вырвался обреченный стон: Микаса поняла, что теперь не скоро сможет избавиться от навязчивых мыслей о нем. Микаса тяжело опустилась на прохладный кафельный пол, она схватилась за голову и оттянула волосы на висках, ощущая острую боль от собственной хватки. Смущение, непонимание, растерянность сплелись в огромный ком в груди, и он тяжело опустился к солнечному сплетению, запульсировал, посылая незнакомую слабость по рукам. Почему из всех мужчин, с которыми ей когда-либо приходилось контактировать, ее воспаленное сознание выбрало именно его? Возможно, ее не особо привлекали сослуживцы: Микасе нравилось общаться с ними, проводить время вместе, но никто не вызывал в ней прежде такого странного волнения, как вдруг вызвал Леви Аккерман. Может, из-за некого восхищения его силой и навыками, ведь он был лучшим воином человечества и их наставником почти с самых первых дней здесь. От мыслей о взрослом, всегда серьезном и недосягаемом капитане в таком контексте ее охватило незнакомое тепло, отдающее в кончики пальцев приятным покалыванием. Оттягивать момент встречи было некуда: она и так смертельно опаздывала даже не по меркам пунктуального капитана Леви, пытаясь прийти в себя и начать думать о чем-то другом: Эрене, Армине, тренировках, предстоящих вылазках. Микаса ополоснула лицо еще раз, пригладила растрепанные волосы. Прижала ледяные ладони к горячим щекам и вышла из душевых. Казалось, дорога к капитанскому кабинету заняла целую вечность. Целую вечность ей пришлось слушать испуганный стук сердца, отдающий в уши и ладони, убеждать себя, что все в порядке, что он также пренебрежительно будет относиться к ней, и беспокоиться не стоит. Микаса остановилась перед дверью и сделала глубокий вдох и выдох прежде, чем постучать. Усталое «войдите» остудило ее пыл, немного возвращая в реальность. Кабинет был затоплен солнечным светом и свет этот больно резанул по глазам. Микаса зажмурилась и прошла ближе к столу. Капитан продолжал стоять спиной к ней, обрамляемый золотистым сиянием. Он выглядел… завораживающе. — Капитан, — Микаса отдала честь, в привычном жесте прикладывая руку к груди, — прошу прощения за опоздание. Он развернулся, внимательно вглядываясь в ее лицо. Микаса ощутила, как по спине пробежались мурашки от привычного нечитаемого взгляда. У капитана красивые глаза. С яркими голубоватыми вкраплениями в холодной серости радужек. Собственная реакция на его взгляд удивила ее. — Ты в своем репертуаре. Не успела отработать одно наказание и уже напрашиваешься на другое. Капитан потянулся к чашке, продолжая выжидающе смотреть на Микасу. Микаса бегло оглядела его руку с тонкими аккуратными пальцами, немного коротковатыми — у нее пальцы длиннее и грубее, и как интересно бы их ладони смотрелись вместе… В этих руках таилась почти нечеловеческая сила, этими руками он сжимал рукояти клинков, эти руки несли смерти, а теперь придерживали чашку в неповторимой элегантной манере. Микасу бросило в дрожь от эпизода, который неожиданно вспыхнул в сознании, когда эти самые пальцы в нежнейшем прикосновении задержались на ее щеках, медленно перемещаясь на шею. — Аккерман, ты слушаешь меня? Капитан оказался неожиданно близко: Микаса даже не заметила, когда он успел подойти к ней, и ее испугало, что бдительность вмиг приглушилась, стоило вспомнить о своем ночном видении. Он прищурился, с подозрением оглядывая ее лицо. — Да, сэр. Простите, сэр, — дышать становилось все сложнее и сложнее. Казалось, будто весь воздух вдруг накалился до такой степени, что невозможно было сделать ни одного спасительного вдоха. Ей стало жарко то ли от солнечных лучей, обволакивающих своим теплом с ног до головы, то ли от того, какой бледной была кожа капитана за закатанными рукавами рубашки, с немного вздутыми венами, красиво оплетающими его руки. — Мне нужна твоя помощь с этими бумагами, — он кивнул в сторону нескольких стопок, перевязанных веревкой, — каждый документ нужно будет рассортировать в алфавитном порядке и расставить по полкам. Микаса кивнула. Нужно покончить со всем как можно скорее. Ноги плохо слушались, и Микасе пришлось приложить все силы, чтобы обойти капитана. Ей очень хотелось посмотреть на него и задержаться взглядом, рассмотреть, изучить — подобного интереса Микаса еще не испытывала. Страшно и непонятно. Но слишком — слишком — интересно. Подхватив края грубой веревки, она подняла две стопки и направилась в сторону книжного шкафа. Сердце никак не унималось, выстукивая в быстром ритме в груди, было невыносимо душно, и небольшой груз в руках ощущался неподъемно тяжелым. Последнюю оставшуюся стопку капитан уже держал наготове в руках. Когда он передал ей бумаги, на секунду их пальцы соприкоснулись. Микаса вздрогнула, резко отдергивая ладонь: тяжелая пачка документов с грохотом рухнула на пол вместе с ее сердцем. Она подняла взгляд на капитана, пытаясь понять, насколько сильно разгневала его своей оплошностью, но его лицо оставалось безмятежно-спокойным, как будто мыслями он был далеко отсюда. — Аккерман, с тобой точно все в порядке? — помедлив, непривычно мягко поинтересовался он. От того, как добр и внимателен он был к ней сейчас, ей вдруг так сильно захотелось рассказать о всех переживаниях, волнениях, новых впечатлениях и не проходящем чувстве тревоги. Микаса чувствовала себя такой уязвимой, будто с нее сняли кожу, и все ее чувства обнажились, болезненные, мучительные, лишающие самоконтроля. Она представила, как хорошо бы было, если бы капитан выслушал ее, возможно даже понял и пожалел. Хоть немного. Ей так нужна была поддержка. Микаса с трудом подняла голову — тяжелая настолько, будто набили камнями. Капитан приблизился, коснулся ее лица. Стер слезы. Его кожа оказалось теплой и совсем немного шершавой. Микаса и не заметила, как окончательно расклеилась. — У тебя точно что-то случилось, раз ты при мне влагу распускаешь. Она хотела возразить и соврать, что все в порядке, но смогла только кивнуть и шмыгнуть носом. Под прямым внимательным взглядом она словно уменьшилась в несколько раз. Губы задрожали — Микаса ощутила себя так, будто стоит на краю пропасти. Без УПМ. И нужно шагнуть в никуда. Казалось, вот-вот внутри что-то лопнет, обжигая горячей волной. Капитан притянул ее к себе и заключил в объятия, и обнимал так, будто утаскивал от пропасти. Микаса, стесняясь, чувствуя привычное волнение, накрывающее ее рядом с ним, позволила себе расплакаться. — Это из-за меня? Ее удивил этот вопрос. — Нет, — тихо прошептала она, чувствуя, как теплые ладони поглаживают спину. Этот маленький жест оказался настолько успокаивающим и приятным, что ей не хотелось, чтобы это прекращалось. По плечам пробежала дрожь. Выдохнув, она отодвинулась от него, все еще ощущая свежий запах выстиранной рубашки. — Давайте закончим с этим побыстрее. Он кивнул, к ее удивлению, не добавил ни одного унизительного комментария и поднял с пола стопку бумаг, молча унося их к шкафу с остальными документами. Микаса не знала, куда себя деть, переводя взгляд с одного предмета мебели на другой. Картинка стремительно размазывалась, пока глаза не остановились на капитане, подрезающем веревки канцелярским ножом. Сделать шаг в его сторону оказалось проще, чем она думала. Как только в руках оказались документы, мысли притихли — внутренняя буря осела. Молчание и работа затягивали: капитан оставил все необходимые бумаги рядом с ней и сел за стол, не мельтеша перед глазами, словно давая время на передышку. И Микаса, наконец, могла вдохнуть полной грудью. Как только документы были рассортированы, Микаса прошла к столу, стискивая пальцы в кулаки. — Все готово, сэр. Он кивнул, не отрываясь от бумаг. — Ты можешь быть свободна. — Есть, сэр. Микаса развернулась и направилась к выходу, когда Капитан добавил: — Не держи зла на меня, Микаса. Ты всегда можешь поговорить со мной, если тебя что-то беспокоит. Она улыбнулась и вышла из кабинета, не оборачиваясь.