море. спокойствие. штиль.

Невесомый шелест травы ласкал слух, в тишине немых недосказанностей играясь. Песочный берег окаймляет водами шумная волна, цепляясь за каждую-каждую гальку на суше, движениями полощет сбитые ходьбою сапоги. — Сяньшен… Юношеский голос в безмолвии звучит, отвлекая мужчину от мыслей. …но Чжун Ли совсем не против. — Хм, Чайльд? — скинутые ветром пряди падут на шею, в аккурат завиваясь на концах; в памяти Аякса момент застанет безупречным этюдом: профиль, во взгляде омываемый морской пеной, взор, подобный отливаемым золотом цитрину штиль, и свечением, кажется, уловимые средь суматохи улиц Ли Юэ волосы. А глаза Тартальи нельзя назвать штилем; сравнимы скорее с бурями родины, однако совсем не морозные, отражаемые теплом пепла пламени. Чистые. И падший Архонт коснется застывшей в осколках сознаний корки льда в них. Фатуи кажется, что он задыхается. Впереди, там, где полотно граничит с вечностью вод и почв — фатально растущая, сокрытая звездами волна; беспокойная и непримиримая, в конечном разбивающаяся о скалы. Лицо мужчины овивает слабый ветер: легкий, впитавший в себя лучистость убывающего солнца… умиротворяющий чуждые думы — Аякс выдохнет полной-полной грудью. — Сяньшен, а море — спокойствие или безумие? В очах предвестника оно неприкаянное. …весь в шрамах от в море впадающих рек. А берег его безлюден, усыпан ракушками разными-разными: малые — яркие, переливаются на игристых лучах каемки. Песчинки песка срастаются в им подобные, чуть больше — блеклые. И Чжун Ли протягивает руку к дали; на скулы налегают тени, под железною кожей сбивается сердце живое — в небе закаты недавно погасли над водною гладью. но небо не в его руках. — Море лишено спокойствия, — было начинает, жмурясь, — но безумия в нём нет; оно несёт в себе кровь смертных, хранит потонувшие корабли… Тоскливое и уставшее. Мужчина лишь под истечение сомкнет веки. — Вкус вина из османтуса не изменился... Но где же те, кто разделит воспоминания? Оттого уста Аякса растягиваются в неподдельной взору улыбке — искренняя и задушевная. Местным недалеким бризом рассыпается на чужой ладони, обвитую в неплотную ткань. Падет дюймом на перстень, на бликах предвечернего солнца порохом обращаясь. Тарталья счастлив. — Если бы я был твоим… — Чайльд, прости, что? …морем