Погаснуть - умереть

      1924. Один из многих литературных вечеров этого времени. Сергей Есенин зачем-то притащился на это мероприятие. Зачем? Ему и самому было сложно ответить на данный вопрос. Привычка, наверно. Желания приходить-то не было совсем. Хотя, на самом деле, не хотелось почти ничего. Вообще. Но традиция ли, привычка ли, своё дело она сделала, потому что вот он, последний крестьянский поэт собственной персоной. Стоит, не знает, чем себя занять, плохо разбирающий бормотание выступающего. Здесь много знакомых этого светловолосого паренька, но ему сейчас не того надо, ни холодных рассуждений о том или ином авторе, ни критики футуризма и ни критики хоть чего-нибудь, а тепла, понимания и нормального отношения. Что за вопрос? Он же знаменит, на него и так все вешаются, неужели мало? Знаменит? Как же! Да его даже в газетах не печатают. Почти все подхалимы-чиновники, пробивающиеся вверх лишь угождением власти, смеются над ним и, самое главное, над его стихами. Есенин вкладывал в эти стихи душу, он с детства читал невообразимые количества литературы, с отличием учился и корпеть над стихами начал тоже с юности. Он вкладывал в них всё. А тут смешки, дурная слава, презрение. Изначально Серёжа являлся тем солнечным, эмоциональным человеком, которому также требуется тепло от окружающих, но в таких условиях он угасал. День за днём он приближался к такому состоянию, которое равносильно смерти. Не желая попадаться на глаза знакомым, он забился в какой-то угол с милым креслом-качалкой. Именно там он рассчитывал отсидеть вечер раз уж всё же пришёл, не совсем же он затворник. Увы, долго посидеть в тишине и спокойствии ему не дали, и кто! Сам Маяковский. Надо же.       -Товарищ Есенин! Здравствуйте! Не ожидал увидеть вас. — прогрохотало над ушедшим в свои мысли Серёжей. Если бы у него остались силы, он точно бы вздрогнул, но сил не было, поэтому он лишь спокойно поднял взгляд.       -И вам здрасте, господин футурист — чуть устало протянул балалаечник. Но первый поэт революции был на взводе, усталость и апатичность Серёжи проскочили мимо него.       -Предупреждаю, сегодня имажинисты понесут окончательное поражение. — уверено выдала эта глыба, азартно и насмешливо сверкая чёрными глазами. Есенина прорвало, он не собирался ни во что ввязываться, но эта очередная насмешка, предупреждение, вроде как сопернику, похоже теперь уже бывшему, задело его за живое. А может его задело и само отношение Маяковского? Разобрать это уже нельзя, а вот результат был на удивление ярким. Даже болезненно ярким.       -Могу спорить, поражение потерпит лишь ваш бездарный футуризм, эти грубые агитезки не поэзия! Не поэзия! -на повышенном тоне выдал имажинист. Он думал продолжить, но осёкся и опустил взгляд.       -Ловлю вас на слове, автор кобылез. — Маяковский откланялся. Чёрт, во что он сейчас ввязался? Зачем? Теперь опять спорить с ним, и ведь не уйдёшь, поспорил. А если он ещё и сбежит от спора, позор будет ещё тяжелее. Эх. Весь вечер поэт сидел как под дамокловым мечом, ожидая момента, когда ему придётся заставить себя взойти на сцену. Вечер не резиновый, и вот такой момент настал. На сцену вышагала высокая фигура, начавшая говорить заранее. Началось. Мастерство брало своё и даже сейчас Есенин уже десять минут перекидывался с Маяковским в словесной дуэли. Началось с «обсуждения» имажинизма и футуризма, потом перешли на зачитывание пародий, а после даже на высказывание мнений о творчестве друг друга.       — Это неправильно, не так. Облако в штанах — разве же это русский образ? — распинался Серёжа.       — Зато ваши стихи бессмысленны. Они никому не нужны и не несут никакого смысла. — Владимир Владимирович не отступал. Есенин выдохнул. Бессмысленные. Всё, ради чего он жил бессмысленно. Ведь действительно, в газетах печатают какие-то пошловатые глупые эпиграммки, людьми вокруг его творчество не воспринимается никак. Вот футуризм да. Это искусство. А Есенин — это так. Никому это не нужно. Никому. Вообще никому. Но Маяковский, кажется, закончил, надо отвечать. Его-то стихи не менее полезны чем прокламации, всучиваемые прохожим. Ну давай, ответь же. Это не сложно. Отвечай! Сил нет никаких. Сделай же хоть что-нибудь! Давай! Но тут заминкой в споре воспользовался ведущий, вклинившийся в этот затянувшийся спор.       — Так, так. На сцену выходит Бурлюк. — лихорадочно поглядывая на часы объявил он.

***

      Уже на выходе из здания блондина остановила тяжёлая рука на плече.       — Вы не забыли о споре? — Маяковский не собирался так просто отпускать Есенина.       — Нет конечно — выдавил через некоторое имажинист.       — Отлично! Значит с вас один обед в булочной — прогрохотал Владимир. Поэт деревни даже удивился — такое простое, не обидное желание. Откладывать поход в булочную не стоило, потому что Есенин не был уверен в том, что сможет выйти куда-то уже завтра. А на последок и гульнуть можно, тем более, что желудок с этим соглашался.       — В таком случае, если вы не против, мы можем зайти туда прямо сейчас. Я как раз знаю одну хорошую булочную недалеко отсюда. Глыба на это согласно кивнула. Потопали. А обеспокоенный взгляд глыбы остался незамечен. Есенин был в том отчаянном состоянии, когда ему требовалось хоть немного тепла, хоть немного человеческого отношения, хоть каплю, и он неосознанно цеплялся за эту возможность остаться в живых. И сейчас, заметив прехорошенькую, в хорошем настроении девушку, поэт незамедлительно свернул с курса и, обворожительно улыбаясь, попробовал подкатить к незнакомке. Может ей он понравится? Но холодный взгляд и презрение в глазах вылились на него ушатом холодной воды, заставив осечься на полуслове. Она отошла, зато Маяковский неожиданно оглушил его своим:       — Что, и девушки уже отшивают? — насмешливый взгляд ощущался даже спиной. Не ответив, Есенин развернулся и пошёл булочную. Маяковский смотрел уже всерьёз обеспокоено. Насмешка не помогала от слова совсем. В булочной за столиком Есенин заказал только чай, потеряв аппетит, и апатично уставился в окно, выглядя совсем странным в сравнении Маяковским, заказавшим пять пирожков с мясом. Однако то ли сытый Маяковский — добрый Маяковский, то ли ещё что, Владимир Владимирович обронил вдруг:       — А вообще, стихи у вас, Есенин, хорошие, приятные. Жаль их не печатают. — Блондин как ожил, взгляд поднял, искры во взгляде появились, на губах улыбка промелькнула. Даже к чаю своему потянулся. А Владимир про себя довольно усмехнулся. Наконец-то он понял, как растормошить этого солнечного зайчика. И погаснуть он ему теперь не позволит.