Родственнички

      Вразумительного ответа Соня от дочери не дождалась, впрочем, она не обратила на это особого внимания, стараясь успокоить бьющееся в истерике чадо. За всё это время девочка не проронила ни слова, изредка громко всхлипывала, сильнее зарываясь в ткань кофты на плече приёмной матери и пряча туда нос. Через пятнадцать минут София наконец-то смогла отлепить от себя уже заметно подуставшую, но всё равно изредка громко всхлипывающую дочку, и ненадолго отлучилась на кухню за водой. Когда же она вернулась, Ника уже спокойно сидела на диване, протирая глаза, и, было видно, еле сдерживалась от того, чтобы не уснуть. - Как ты? - присела Соня рядом, сочувствующе глядя на ребёнка и протягивая стакан с водой.       Ника ничего не ответила, но стакан с водой приняла, осушив его за пару глотков. Выдохнув, она моргнула, рассматривая затуманенным взглядом пол, и протянула в сторону матери стеклянную посуду. Та приняла её, обеспокоенно глядя на ребёнка. Что произошло? Она же шла делать групповую работу? Неужели её кто-то обижает?       Сама мысль о том, что над её девочкой кто-то издевается поселяла в её душе чувство холодного, липкого, мерзкого страха. Страха за жизнь и здоровье собственной дочери. Она всё ещё ничего ей не рассказала. Может, не хочет сдавать тех, кто с ней так поступает? Или она просто боится, что Соня, как бы дико это не звучало, поощрит их действия? И сколько же она так молчит? Бедное, бедное дитя...       Но прежде чем старшая Белль успела спросить что-то у Ники, та, почесав нос, спрыгнула с дивана и вяло направилась к себе в комнату, пробормотав что-то неразборчивое. Соня не смогла её остановить. Она чувствовала себя такой беспомощной, смотря вслед собственной дочери и гадая, действительно ли над ней издеваются и если да, то как долго это продолжается. Тот факт, что Ника ничего ей об этом не рассказала и, видимо рассказывать в ближайшем будущем не собиралась, напрягал её. Неужели она не заслуживает её доверия? В груди что-то сжалось и сильно закололо от этой мысли. Ника не доверяла ей, а она сама ничего не могла сделать даже для того, чтобы поддержать её в этот трудный период. Возможно, стоит сменить класс? Или сразу школу?       А если она ошиблась? Что если причина и подавленности дочери, и её истерики заключается в совсем ином, неизвестном нынче Соне обстоятельстве? Она не может позволить себе действовать опрометчиво, пока полностью не убедится, что она права в своих рассуждениях, иначе она могла наоборот, навредить Нике, чего ей не хотелось совершенно. В голову как назло лезли только лишь воспоминания из детства. Безразличие воспитателей, учителей, других взрослых и снова это чувство беспомощности, когда ты не можешь сделать ничего, чтобы улучшить ситуацию; когда любое твоё действие, исключая смирение, могли лишь ухудшить твоё положение. И снова она чувствовала беспомощность и горечь, будто и не прошло с той поры пятнадцати лет, будто воспоминания ещё были свежи в её памяти. Не имея альтернативы, Соня погружалась всё глубже и глубже в то состояние, но к тем её эмоциям примешалось ужасно сильное чувство вины. Она помнила, как, "обжёгшись" пару раз, она перестала на слово верить взрослым, начала скрывать свои проблемы, ведь никому всё равно не было до них дела. Она помнила, как сильно ей хотелось, чтобы хотя бы кто-то прекратил её мучения, чтобы кто-то вступился за неё, чтобы хотя бы кому-то было на неё не наплевать. Она помнила свои сны о том, как её родители, образы которых она целиком и полностью выдумала, приходили за ней в приют, кричали на тех, кто её обижал, а затем обнимали её и зачем-то шептали, что всё будет хорошо, целовали её и забирали к себе. Она помнила, как смотрела она, а потом и несколько других ей знакомых ребят на воспитателей, когда те лезли к ним с внезапными расспросами о их моральном состоянии. Она помнила и воображение дорисовывало в глазах её дочери такой же одинокий, ищущий, но безнадёжный взгляд и от этого становилось только больнее.       Ещё хуже ей было оттого, что из глаз не шли слёзы и она, как ни старалась, просто сидела, сморщив лицо так, будто съела горсть лимонов разом, в попытках выдавить хоть слезинку, и вспоминала своё детство, свои чувства и накладывала их на то, что видела в поведении своей дочери. К её неудовольствию, она находила слишком много сходств.       "Я ужасная мать", - с горьким вздохом подумала она, расслабляясь в лице и прикрывая глаза. Эту мысль быстро подхватил внутренний голос и начал повторять: - Мягко сказано, Ли. Ты пережила такое и, видимо, хочешь такого же для своей девочки. Ужасно оставаться сиротой дважды, да ещё и при живой матери, м? Ты безнадёжна.       Соне хотелось напиться до беспамятства, как она это делала обычно в моменты, когда её посещали воспоминания о детстве, но ей ещё нужно было выяснить у Ники, как давно над ней издеваются(А в этом она за время своих размышлений уже успела убедиться железобетонно), и главное: почему она не сказала ей ни о чём.       Набрав побольше воздуха в грудь, Соня, с кряхтением поднявшись, направилась в комнату к ребёнку. Находясь уже перед дверью, она тихо вздохнула и постучала. - Ника? Ты тут? - позвала она, когда за дверью не послышалось и звука. - Если ты ничего не скажешь, я войду, - она подождала пару секунд, а затем на всякий случай предупредила. - Я вхожу.       Девочка обнаружилась на своей кровати. Она свернулась в позу эмбриона, поджав колени к груди и мирно сопела. Соня невольно засмотрелась на это спокойное, умиротворённое спящее лицо. Ей казалось, что нахождение рядом с этим чудным ребёнком заглушило её тревожные думы немного. И она бы с удовольствием осталась тут навсегда, охраняя сон своей маленькой принцессы, но сейчас, получив возможность подумать немного более трезво, она вспомнила о том, что сегодня у неё были дела, сделать которые необходимо было как можно скорее.       Накрыв бессознательное тело одеялом и поцеловав дочь в висок, она тихо вышла за дверь.

***