Vie non vécue.

      Июльский свежий ветер мягко треплет соломенные волосы, играется ими и точно от глаз убирает неведомой рукой. Пару лет назад в такие дни они с товарищами, точно ребятня, резвились где-то в Василькове. Впереди, казалось, вся жизнь! Столько планов, столько успеть! В те беспечные деньки в голове ни разу не всплывал момент смерти, даже малейших представлений. А на вопрос «до старости резвиться будешь, Михаил Павлович?» ответ был смеющимся «до самой-самой, покамест Серёжа рядом будет!». Накликал беду.

Покамест Серёжа рядом будет!

      Муравьёв-Апостол стоит по левую руку, взгляд его уверенный, живой. Он не проиграл. Мысль, что он несёт, будет жива, покуда Россия не воспрянет ото сна и не поднимется с колен. Цвет зелёных глаз полон жизни. В них цвет майской травы, которая уже приходит в самый расцвет. Миша смотрит с самым восхищением, с желанием всю жизнь смотреть неотрывно. Жаль, что вся жизнь у них займёт от силы минуты две, пока на шеи вешают петли, да головы мешками закрывают. Руки дрожат, но не от страха. Разве можно бояться смерти в такой момент? Никогда.

Серёжа, Серёжа, посмотри на меня, Серёжа! В последний раз, Серёжа!

      Но того не следует. На глазах слёзы застыли. Неужели так кончится? Безмолвие и пара минут боли разделят всё. Давно ли Бестужев так проникся Муравьёвым? Давно ли ждёт одного лишь взгляда чтобы покинуть сие мироздание с честью? Года с 1822-го. Два года знакомы, плечо к плечу. И вот в Василькове театр! Поляки, белорусы, кого только нет! А ждали то как долго эту постановку! Зиму всю просидели в нетерпении, а ведь русские дороги то, раз и всё размыло. И наконец всё сложилось. Только вот не так идеально, как хотелось бы. Постановка была прекрасной, нынешние актрисы довольно талантливы. Как видно, оценил это не только сам Миша. Антракт, тусклые свечи, закуток за коридором. — Сергей Иванович, ну что вы… Нас же увидят и стыд то какой будет! С…Сергей… — звонко доносится где-то совсем рядом. Миша уловил этот шёпот совсем случайно, будучи в одном шаге от действа. Замер, хлопая ресницами так наивно. Нет, ему показалось… Нет, это не то. Не может же так быть. С актрисулькой из приезжего театра? Враки! Но проверять не решается. Отходит на пару шагов назад. В груди жалобно ноет сердечная мышца, разрывается в своей тоске. А непонятливый Бестужев медленно возвращается в зал, дабы плюхнуться в кресло и забыться на пару секунд. Та черкешенка… Глаза тёмные, безжизненные, губы тонкие и родинка над. Больше похожа на крысу! Или это говорит гнев? С чего бы ему вообще взяться?! Дыхание сбитое, частое, глаза зажмурены. — Мишель, ты чего? — раздаётся голос почти у самого уха. Мягкий, но запыхавшийся. Мише страшно открыть глаза и увидеть на бледной коже следы того казуса. Но он превозмогает себя и смотрит. Волосы смольные сбиты в гнездо, а на коже следы от самого дешёвого пигмента для губ. Наверняка сало и какой-то пигмент красный. Ничего приличного. — Стоит спросить у тебя. — невнятно бормочет прапорщик, смотря на сцену. Невозможных усилий стоило оторвать взгляд от следов на шее! Вдох-выдох. Серёжа что-то пробормотал в ответ, разобрать было тяжеловато. Ланиты зарделись багрянцем. Явно ведь не то имел ввиду. Надо объясниться после пьесы обязательно.       Только вот не успевает. Муравьёва и след простыл. Сбежал с той черкешенкой наверное. Ну что же, оно и правильно. Не всё же одному. Надо порадоваться за друга, а внутри точно выжигают накалённой до предела кочергой. Воздух ещё морозный, как-никак весна только-только пришла. В этих местах совсем недавно сошёл снег. Бестужев зачесал волосы назад и под смех актрис прошёл вперёд. Свет фонарей освещает мягкие черты лица, на глаза попадает, в которых кроется вселенская тоска по тому самому. Словно что-то не так, словно не должен он с ней быть. Внутреннее отторжение собственных эмоций люто душит холодными руками. Нельзя, нельзя, нельзя! Срывается на бег, вот-вот, ещё! Оказывается в собственной комнатушке. Жильё у него неплохое, довольно светлое и свободное. Убранство исконно малороссийское, веет духом крестьянства. Хороший опыт. Это так он себя приводит в чувства.       Чёртова постановка стала точкой отсчёта. Всё чаще мысли о Сергее приходили в голову, и мысли явно не совсем дружеские. На губы медовые смотрит. Они всегда так далеко, так близко. Всегда расстояние. Июльское солнце тысяча восемьсот двадцать пятого года одаряет лицо своими лучами. А каратели уже совсем близко. Мешок на голове Каховского. — Стойте! Дайте минуту, господа, прошу вас. Одну минуту. — резко вскрикнул Бестужев, не выдержав.       Будь что будет, как будет! Терпеть уже сил совсем нет! Дышит часто, видя замешательство следователей и тех, кто приводит приговор в исполнение. Отлично, пара секунд в кармане. И Серёжа… Наконец смотрит на него. И Мишель срывается. Срывается и льнёт как никогда раньше не позволял себе сделать. Руки связаны, но это не мешает. Губами касается губ Муравьёва, ощущая всем нутром его удивление. Не видел, не ожидал никогда от друга такого поступка. Сколько лет это таилось внутри? Шесть, почти шесть лет. От товарищей по службе до влюблённости, что затмила собой всё, что могло предложить мироздание. Так беспомощно грудь холодеет в предвестии неминуемой гибели. Одно мгновение. Ничего не имеет значение. Руками рвётся обнять, коснуться напоследок. Не выходит. Губы Сергея вкусом в их лето, когда втихую таскали вишню. Утром работы с войском, а вечером совместные посиделки с французскими книгами, тайно привезёнными из столицы. Опасное дело. На губах в поцелуе улыбка счастливая, последняя и роковая. В этом поцелуе таятся «прости меня, прости, что молчал, прости и прощай, Серёж, навсегда прощай». На глазах выступили слёзы, но не страха. Пусть умрёт, пусть лишится всего. За мечту. — И я тоже умру с тобой.

***

— Миша! Мы уже опаздываем! Давай бегом! — раздаётся столь родной голос после кромешной тьмы. Парень едва находит силы открыть глаза и взглянуть на причину своего утреннего пробуждения. По комнате бегает Серёжа, стараясь одновременно растормошить товарища и собраться. — Давай, Миш. На кухне чай, завтрак. А то опять побежишь голодный и в универе будешь причитать все пары. Бестужев, считаю до трёх и тащу силой. — нарочито серьёзно вновь говорит Муравьёв, чем вызывает улыбку на губах полусонного. В голове таится странный сон. Что это было?       Бестужев находит в себе силы собраться и встать. Волосы растрёпанные, воробушка всем видом напоминает, смешной такой. — Мне сегодня такой странный сон снился... Мы с тобой... Прозвучит глупо, но мы с тобой на виселице были. Там были ещё... Кондратий этот, Петька Каховский и Пашка. И... Не смейся, мне так больно было, точно не сон вовсе. — про поцелуй решил умолчать. Это уже явно сон по Фрейду, но признавать этого не хочется. Может намёк? Если не действовать, то можно всё потерять. Довольно красочно. Выдох. — Меньше на ночь читай про французскую революцию, — хмыкнул парень, помогая младшему собраться скорее.