Золото на чёрном

Закатные рыцари едут на черных конях К собору, где Мастер упорно рисует священный покров. … Хотели бы рыцари знать, где богатство племен, Которым теперь ни за что не порвать католических пут. Династия посвящённых – Закатные рыцари

У него никогда не кружилась голова. Впервые он взобрался на дракона, когда ему едва исполнилось три – отец посадил его впереди себя на седло и взмыл в небеса. У маленького Каера тогда перехватило дыхание, и он не смог сдержать восторженный и испуганный одновременно визг. Дракон Каерова отца помнил ещё Каерова деда – исполинское чудовище с белоснежной чешуёй, такой гладкой, с так плотно прилегающими друг к другу чешуйками, что, казалось, тот весь облит стеклом и запечён в огромной печи. Его звали Лейдир, что в переводе с какого-то древнего языка Старой Арденны означало «лёд», и это имя как нельзя лучше подходило ему… С тех пор Каер никогда не чувствовал себя вполне счастливым на земле. Недаром старики говорили: есть люди, рождающиеся верхом на драконе; разлука с небом и драконом способна убить их вернее стрелы и кинжала. Он был как раз из таких. Каер дёрнул за уздечку, и Орбетта взмыла выше. Облака остались где-то внизу, его обдало холодными потоками воздуха. Дракониха замотала головой, издала протестующее шипение: Орбетта была уже немолода, и ей явно не хотелось сражаться с какими-то непонятными чудовищами, враждебно пахнущими металлом и машинным маслом. Но он не оставлял ей выбора, как не оставили выбора ему и остальным драконовым всадникам. - Давай, девочка, - шепнул он, зная, что в свисте ветра дракониха не услышит его, а, скорее, почувствует его успокаивающий тон, - нам нужно одолеть их, и тогда я подарю тебе целого быка… Облака мешали видеть, и Каер полагался на слух. Снизу неслись крики и проклятия, шипение и особенный драконий клич, по которому ящеры узнают друг друга; время от времени в эту какофонию врезались чужеродные звуки: хлопанье вертолётных лопастей, отрывистые автоматные очереди. После каждой следовала тишина длиной во мгновение, и у него сжималось сердце, словно стиснутое ледяной ручищей. И списать это лишь на понижение температуры здесь, вверху, не получалось, как бы он себя ни уговаривал. После очередной такой очереди он услышал пронзительный визг раненого дракона, а следом – полный боли человеческий крик. Каер подумал о дочерях, паривших где-то внизу, под облаками, скрытых от его взора, и возблагодарил Богиню за то, что Лиа ещё слишком юна, чтобы участвовать в битве, а Ниола вовсе не может быть здесь. Чьи-то крики лишь усилили ощущение горя. Они называли имя, но он не слышал. Вдруг звучание воздушных потоков изменилось, и Каер стремительно обернулся, одновременно разворачивая и Орбетту. Он бросил уздечку, доверяясь чутью зверя, и вскинул лук. Но перед ним парила лишь Эллия с бледной Паррой в седле. Увидев свою товарку, дракониха его дочери взволнованно застрекотала. - Папа! – радостно воскликнула Парра. – У Герита пробито крыло! Глаза её были полны слёз, и, Каер был уверен, что дело вовсе не в холодном воздухе. Сердце его упало. - Это… это Джейда кричала? – Слова давались ему с трудом. - Что?! – крикнула она. – О, нет, нет, папа! Это… - она всхлипнула и утёрла нос рукавом куртки, тут же поморщившись: жёсткая кожа мало подходила для таких целей. Каер невольно улыбнулся. Парра же поглядела вниз и вздрогнула: - это Марлин и Брогас. Каер прикрыл глаза, мысленно прощаясь с женщиной, учившей его обращаться с драконами. Ей давно уже перевалило за шестьдесят, а Брогасу было гораздо больше ста лет, но они казались бессмертными. Когда Марлин вызвалась участвовать в обороне Арденны, никто не отговаривал её, как других стариков, никто не усомнился в огромном и злобном драконе цвета сажи. А теперь их не было: никто не выживет, упав из поднебесья. - Джейда увела Герита в Гнездовье, - донёсся до него откуда-то издалека голос дочери. Слова Парры помогли ему примириться со случившимся, и словно камень свалился с его души. Его дочь жива и её дракон тоже; в Гнездовье как раз на такой случай были собраны те драконьи всадники и заводчики, которые не смогли или не пожелали участвовать в битве. И ранение для дракона не такое уж серьёзное – разве что немного более рваным станет его ход, когда рана заживёт. У Орбетты крылья были порваны не однажды, в давно минувших битвах и драках с другими драконами, однако сил у драконихи это не отняло совсем. Да, Джейда испугается и будет переживать за своего любимца, но она едва ли вступит в бой без дракона и останется жива, а это более чем устраивало Каера. Не устраивало его то, что его средняя дочь парила сейчас рядом с ним на своём драконе. А время шло на минуты: снизу раздавались леденящие кровь очереди пулемётов, стрёкот вертолётных лопастей, крики людей и драконов, воинственные и предсмертные. Если он не прогонит Парру, она увяжется за ним, когда он спустится вниз. А оставаться здесь, в безопасной вышине, лелея дочь, когда внизу гибли его друзья и соратники, он больше не мог. Не имел права. - Ты должна тоже улететь в Гнездовье к сестре, - прокричал Каер сквозь шум ветра и грохот продолжающегося внизу боя. Парра, внимательно прислушивающаяся к этим звукам, как будто не сразу поняла, что он обращается к ней. - Парра! – рявкнул он, обращая на себя её внимание. И тогда она вскинула голову. Лицо её было обветренным, шарф, который драконьи всадники обычно носили, чтобы уберечь от холода и ветра, царящих на такой высоте, нос и губы, болтался на шее. Дурная примета – идти в бой с открытым лицом. И очень большая глупость. Проиграют они этот бой или выиграют, ничто ещё не кончено, и их враги всё ещё слишком близко. Поймав его взгляд, Парра отрицательно покачала головой. Полы её плаща хлопали на ветру, словно ещё одна пара кожистых крыльев. Он нахмурился. Между ним и землёй, его домом, были враги, и все мысли его были о том, как вернуться туда, как выжить, как спасти своих детей и своих драконов, а родная дочь вздумала ему перечить в такой момент! Парра подобрала поводья своей драконихи, всем своим видом показывая, что не собирается исполнять его приказ. Что ж… Каер едва ощутимо пристукнул пятками по чешуйчатой спине Орбетты, и отлично выученный, умудренный годами дракон понял хозяина: она поднялась над Эллией на несколько футов, выгнула спину, да так, что Каер едва удержался в седле, изогнула шею, угрожающе захлопала крыльями и зашипела. Если его дочь и не стеснялась перечить отцу, то иерархия среди ящеров была нерушимой; на памяти Каера ещё не бывало, чтобы более молодой дракон схватился со старшим или не отступил бы перед ним. Не случилось того и на этот раз. Как бы сильно Парра ни дёргала за уздечку, как бы ни кричала, Эллия не поддавалась; несколько мгновений молодая дракониха как зачарованная смотрела на Орбетту, а потом низко склонила голову и поджала лапы - верный жест покорности, возвращение к утробному состоянию дракончика, едва вылупившегося из яйца. Будто в подтверждение своей правоты Орбетта ещё несколько раз грозно щёлкнула челюстями, а потом опустилась в исходное положение. - Папа! - воскликнула раздосадованная Парра. - Это просто нечестно! Она пыталась вернуть контроль над Эллией, но дракониха не поддавалась. Она явно нацелилась куда-то вниз и на восток, и Каер довольно кивнул, уловив направление. Кто-то из заводчиков и старейшин считал, что драконы способны разуметь человеческую речь и даже «разъяснять» ее другим драконам; в это Каер не верил, хотя некоторые случаи в его жизни, как вот этот, лишь подтверждали эту теорию. А кто-то говорил, что драконы в минуты опасности и страха стремятся туда, откуда пришли в этот мир, в свое исконно безопасное логово – в Гнездовье. Какая из этих теорий была верна, Каеру, в сущности, было наплевать, но его вполне устраивало, что Эллия в данную минуту всем своим существом желала удрать в Гнездовье. С его дочерью на спине. - Отправляйся в Гнездовье! Сейчас же. Найди Джейду, помоги ей с Геритом. А потом оставьте драконов и вернитесь домой, и сидите там тихо, и не приведи Богиня, Лиа высунет свой нос из… - Это всё пока ты будешь рисковать своей жизнью?! - резко спросила Парра, и тон её вовсе не был похож на тот, которым покорная дочь станет говорить с любимым отцом. Её почти командирский тон заставил Каера вспомнить, что его дочь уже взрослая, что у неё был жених, с которым бы она уже и обвенчалась бы в Святилище, если бы не эта треклятая война. Но вероятный зять Каера сейчас томился где-то в темнице на захваченной ублюдками части Арденны и был ещё одной причиной, по которой Каер был здесь. Одной из очень многих причин. Он, конечно, стал причиной того, что Парра оседлала свою дракониху и тоже помчалась в битву. Вот только никому не станет легче от того, что она погибнет. Ни ему, ни её жениху. - Да, пока я буду рисковать жизнью. Я свое пожил, пожил немало… - Что бы сказала мама? Он поморщился. Он помнил взгляд Ниолы, когда она провожала его на битву – он будет помнить его всегда, даже когда его сердце остановится, а дух навсегда покинет тело, этот взгляд будет отпечатан под его веками. Это был запрещённый прием, и Каер поспешил отмахнуться от воспоминаний о жене. - Твоя мать не простит мне, если я позволю тебе погибнуть. - А мне она как будто простит, что я бросила тебя здесь! – По щекам её покатились слёзы. Так некстати Каер вспомнил Парру маленькой, только оседлавшей Эллию. Тогда она тоже плакала, только от страха, и Ниола встревожилась, как бы её вторая дочь не была лишена, как и она сама, способностей драконьих всадников. Обошлось, и больше Парра никогда не робела ни перед одним драконом, даже перед отцовской старой Орбеттой. Она вообще редко плакала, и слёзы всегда означали для неё высочайшее душевное напряжение. Каер понимал, что она тревожилась о нём. Но также она тревожилась и о сестре, и о матери и Лиа, оставшихся дома; ко всему этому добавился и гнев, так что её буквально разрывало от эмоций. А худшего состояния, чтобы сражаться, и не придумаешь. - Ты вовсе не должна меня защищать. - Ты здесь сражаешься, Кирен в тюрьме, а я должна отсиживаться в Гнездовье или дома? И кто я буду после этого?! - Послушная дочь и верная невеста. Думаешь, Кирену так уж хочется, чтобы ты погибла, якобы сражаясь за его свободу?! Живо прочь! – теперь он разозлился не на шутку. – Я не могу истратить часы на то, чтобы уговорить тебя, когда каждый всадник внизу на вес золота! - Каждый всадник! – Глаза Парры победно сверкнули, и Каер понял, какую ошибку допустил. – Ты сам сказал! - Каждый всадник, но не ты! Ты знаешь, что драконий молодняк не допускают до дальних полётов и стычек, если от дракона может зависеть хоть что-то! Так и с людьми! Убирайся прочь, Парра, не то, клянусь Огнём, я буду вынужден причинить вред Эллии, чтобы ты увела её в Гнездовье! Чтобы доказать, что он всерьёз намерен исполнить свою угрозу, он вынул из чехла свою секиру. Вообще-то она была предназначена для того, чтобы ранить дракона или всадника в ближнем бою, но если как следует размахнуться и бросить, остриё без труда рассечёт кожистое крыло. Конечно, Каер блефовал: ни один драконий всадник не причинит вред ящеру, если только от этого не зависит его собственная жизнь. Тем более, сидя на драконе, ведь нередки случаи, когда дракон бунтовал прямо под хозяином, вступаясь за сородича. Явление удивительное своей непредсказуемостью и дикостью, оно не сулило ничего хорошего всаднику. Парра, видимо, плохо знала своего отца, и поверила. Впрочем, он ведь постарался придать своему лицу решимости, зная, что иначе своенравную девушку не остановить. Пусть обижается, пусть злится на него, пусть посчитает его жестоким – всё это сгладится потом, когда наступит мир или хотя бы передышка. Он сможет всё изменить и заслужить её прощение. Потому что он, неплохо знавший сам себя, теперь был в себе не уверен; он мог бы с лёгкостью ранить Эллию, может быть, даже убить. Потому что сейчас на кону стояло кое-что куда более ценное для него, чем его собственная жизнь – жизнь его дочери. Эллия зависла над ним в воздухе, а потом так резко рванула вперёд, что Орбетта с криком отпрянула. Новая пулемётная очередь разорвала воздух где-то под ними, и Каер и Парра на миг отвлеклись, беспокойно посмотрев вниз. Кто-то проигрывал битву, пока они здесь состязались в упрямстве; кто-то выигрывал войну. И никому из них не хотелось оставаться в стороне. Теперь оба дракона зависли в воздухе на одном уровне, так что Каер отлично видел лицо дочери, её беспокойно блестевшие глаза. Рука его крепче сжала древко секиры; ему очень не хотелось претворять свою угрозу в жизнь, и он надеялся, что Парра подчинится, как положено почтительной дочери. - Ты не сможешь этого сделать! – воскликнула она с жаром, но голос её взволнованно дрожал. – Только не ты! - В самом деле? - Ты слишком любишь драконов, ты истинный драконий всадник. А мы оба знаем, что истинный драконий всадник не может причинить вреда дракону, не всегда, даже если это дракон его врага. А я тебе не враг. Каер вздохнул. Его долг и честь требовали, чтобы он сражался внизу рядом со своими соратниками, но его родительское сердце держало его здесь, прикованным к упрямице-дочери. И ему нужно было выбрать, прямо сейчас… но как выбрать, чтобы он потом смог простить себе этот выбор? - Ты мне не враг, и я люблю тебя… Именно поэтому я прошу тебя сейчас уйти. Спасти свою собственную жизнь и освободить меня. Развязать мне руки. - Освободить? Развязать руки? Папа, о чём ты?! - Разве ты не понимаешь?! – закричал он. – Там внизу погибают драконы и наши солдаты, наши друзья и наша родня; может быть, там погибает наш мир! И я должен быть там, должен попытаться спасти нашу жизнь от врага, помочь, если это ещё возможно… Это мой долг! Но мой долг также защитить тебя! Как думаешь, если встанет выбор между тобой и войной, что я выберу? Если встанет выбор между твоей жизнью и моей, чью я выберу?! Даже в неверном сумрачном свете он увидел, как побледнела Парра. И замотала головой. - Нет! Ты этого не сделаешь! Я такой же воин, как и ты, как и все там, внизу! – Она явно старалась казаться взрослее и увереннее, но в её голосе зазвучали упрямые слёзы ребёнка. - Безусловно. Для кого-то. Но не для меня. Для меня ты навсегда останешься моей маленькой девочкой, и если тебе будет грозить опасность, я попытаюсь защитить тебя любой ценой. И собственная жизнь – не самая высокая цена, которую я готов за это заплатить. Понимаешь? Парра закивала, потом замотала головой; по щекам её теперь текли слёзы, и Каер не без удовлетворения понял, что его слова достигли цели. Он поднял руку и начертал защитный знак, благословляя дочь. Драконы мешали ему заключить Парру в объятия, но он знал, что тяжесть её головы на своём плече и прикосновение рук будет помнить до конца своей жизни. Ему не было нужды снова прикасаться к ней, чтобы помнить, каково это. И он собирался обнять её, да покрепче, когда вернётся домой. Эти часы пролетят незаметно и не будут значить ничего в их будущем. - Лети, детка. Уходи туда, где ты и твой дракон будете в безопасности. Встретимся дома. И, к его величайшему облегчению, Парра развернула свою дракониху и, в последний раз посмотрев на него через плечо, пришпорила Эллию. Та издала короткий крик и нырнула куда-то за облака – лишь отблеск тусклого солнца мелькнул на зелёной чешуе. А Каер, проводив дочь взглядом и вознеся Богам молитву о том, чтобы не встретиться с нею где-нибудь внизу, направил Орбетту туда, где кипела битва. Казалось, он нырнул прямиком в преисподнюю. То, что вверху, над облаками, было лишь отголосками, здесь оказалось оглушающим. Крики боли и ярости, шипение и вой драконов, треск пулемётов и вертолётных лопастей смешались в один неистовый голос войны – словно дьяволы хохотали. Прямо мимо Орбетты пронёсся снаряд, дракониха отпрянула от жаркого потока воздуха с недовольным криком, а следом раздался оглушительный взрыв, и вниз полетели ошмётки тела, обрывки крыльев и одежды незадачливого драконьего всадника, осколки металла, пепел… Каер не успел рассмотреть, кто это был, он запретил себе приглядываться, запретил думать о том, кого из друзей не досчитался на этот раз. Сквозь общий шум битвы послышался высокий и горестный крик, чей-то плач, проклятия. Мар, огромный небесно-голубой дракон Джайса спикировал вниз, едва не задев крылом Орбетту, и на миг Каер подумал, что он падает, но тут до его ушей донёсся воинственный клич Джайса. А в следующий миг Каер увидел, как Мар изрыгает пламя, охватившее вражеский вертолёт. Драконий огонь намного жарче обычного пламени, это знали все, и загасить его куда сложнее, а уж у солдат в вертолёте и вовсе не было возможности даже попытаться. Крики из объятой пламенем машины были настоящей музыкой для ушей Каера, но длились всего несколько мгновений, прежде чем вертолёт рухнул вниз. Каер приветствовал Дайса древним боевым кличем и направил Орбетту вниз, туда, где кружило несколько вертолётов. Кто-то выстрелил по нему из автомата или пулемёта, но он ловко увёл дракониху в сторону. Натянул длинный и мощный лук и, одним движением колен послав Орбетту вниз, выпустил стрелу в парня, сидящего у открытой двери вертолёта с автоматом. Стрела пробила череп, и мальчишка – судя по голосу, скорбному и удивлённому крику, ещё совсем зелёный – вывалился в дверь вперёд головой вместе со своим оружием. Двое высунулось из двери, не то пытаясь поймать его, не то просто следя за его падением. И это стало их роковой ошибкой, потому что Каер одну за другой спустил с тетивы ещё две стрелы. Один солдат упал, но второй пытался удержаться за скользкий от его и чужой крови стальной корпус вертолёта. Но пилот, пытаясь удрать от неминуемой смерти, огня и стали, увёл вертолёт в сторону, и пальцы несчастного соскользнули, и он, кувыркаясь, полетел вслед за своими товарищами. Успех и азарт битвы вскружили Каеру голову, он направил Орбетту вдогонку за вертолётом, целясь в пилота. Если вертолёт рухнет, у них станет меньше одной машиной, способной принять на борт солдат и оружие… Его восторг и предвкушение передались и Орбетте, и она резко взмахнула крыльями и издала крик, который он мог бы назвать победным. Каера качнуло в седле, но он удержал поводья и легонько похлопал рукой по чешуйчатой шее, успокаивая дракониху. Она слегка повернула голову, тихонько щёлкнула зубами и коротко заурчала. Было в этом единении с драконом особенное счастье, подобного которому ничто не могло ему дать: ни любовь жены, ни любовь к дочерям, ни вкус победы над врагом. Почти опустевший вертолёт стремительно снижался, удирая от дракона, и Каер одним движением направил Орбетту вниз. Она поравнялась с машиной, хищно скалясь и крича, а Каер неспешно натянул тетиву, разглядывая своего противника. То был мужчина средних лет, возможно, немногим младше него самого; он был бледен, как мел, и Каер видел, что он неистово жал на разные кнопки на панели управления, пытаясь уйти от неминуемой гибели. Но он был стремительнее, и ненависть точно направляла его руку. Стрела пробила прочное стекло и вошла в глаз пилоту, словно в масло. Вертолёт, потерявший управление, накренился, завертелся, и в этот момент он был так близко к Орбетте, что лопасти винта едва не задели дракониху. Каер увёл её прочь и больше не смотрел на падающий вертолёт. На мгновение он остался один в воздухе. С земли, оказавшейся неожиданно близко, раздался грохот рассыпающегося металла, наверху слышались крики – победные или горестные, Каер не мог разобрать. Четверо… и это прибавить к тем девятерым, которых он отправил на тот свет утром. Неплохой счёт, учитывая, что он ещё жив, и дракон его цел. Многим сегодня не так повезло. Вдруг Каер ощутил, как сильно он устал. А войне ещё не было видно конца, и даже самой этой битве… Солнце уже закатывалось за горизонт, а они поднялись с земли на рассвете; ящеры и люди устали, только их враги в своих железных машинах, казалось, устали не знали. Ни огонь, ни стрелы, ни мечи и секиры их как будто бы не страшили, а старейшины всё ещё не дозволяли применять магию, опасаясь, что не смогут контролировать её. Если бы только они позволили, всё стало бы куда проще. Что-то с грохотом разорвалось прямо рядом с ним, оглушая. Орбетта закричала. Каер с ужасом понял, что замешкался и оказался слишком низко, и теперь был для тех, кто оставался на земле, отличной мишенью. Они промахнулись сейчас, но они не оставят своих попыток… Он попытался поднять Орбетту выше, чтобы остаться вне зоны досягаемости, но её словно упорно тянуло к земле, и она продолжала кричать… Ему понадобилось мгновение, чтобы оббежать дракониху взглядом и понять, что левое крыло у неё разворочено осколками: перепонки пробиты и несколько тонких изящных костей сломаны. Полёт Орбетты стал неровным, она попыталась взмыть выше, чуя внизу опасность и смерть, но израненное крыло подвело, и у неё ничего не вышло. Дракониха страшно закричала, и понеслась вниз, но она была старой и умудрённой опытом, учением и многочисленными драками и не столь многочисленными битвами, поэтому поджала лапы, чуть отвела крылья назад, из неуклюжего камня превратившись в изящную стрелу. Каер, прижимаясь к шее Орбетты, стал с ней одним целым и бормотал какие-то ласковые и успокаивающие слова. Конечно, в свисте ветра, цокоте пуль и собственных криках Орбетта ничего не могла услышать, но недаром мудрые старейшины говорили, что связь дракона со всадником зарождается однажды и навсегда, и разорвать её может лишь смерть. А они были ещё живы, хотя это и представлялось Каеру теперь вопросом следующих нескольких минут. Ярость и боль Орбетты передались ему, они стали его собственными, проросли в него и дали ему силу и храбрость, каких он никогда прежде не испытывал. Он знал, что Орбетта ранена легко и, хотя уже не может держаться в воздухе, представляет из себя значительную угрозу; сам Каер пока ещё был цел и невредим и знал, что таким же окажется на земле. Он уже был повержен, но всё же ещё жив, и не собирался отправиться к Богам, не прихватив с собой пару-тройку врагов. Когда они опустились достаточно низко, их заметили. Каер тотчас услышал испуганные крики и резкие приказы, раздались выстрелы. Орбетта была отличной мишенью, промахнуться по огромному дракону мог только слепой… но драконья чешуя крепка, и лишь пара пуль, вонзившись в тело Орбетты в просветах между чешуйками или на месте старых шрамов, не столько ранили её, сколько разозлили. Каер буквально распластался на спине драконихи, так что великолепный сизый с серым отливом гребень хорошо защищал его от вражеских выстрелов. Орбетта не столько упала, сколько мягко спланировала с небес на землю, оказавшись в самом центре небольшого лагеря гольстийцев. Сбежавшиеся зеваки отпрянули, когда она распластала изрешечённые крылья по земле, задев когтями кого-то, и дохнула жаром. Но проклятые захватчики знали своё дело и отлично понимали, с кем имеют дело: на Каера и Орбетту тотчас упала сплетённая из металлической проволоки, с вделанными в неё шипами, сеть. Он сам вовремя успел спрятать лицо, но шипы разодрали на Каере одежду и кожу под ними, впиваясь в голову, плечи и руки; раненой драконихе они тоже причиняли боль. И Орбетта не собиралась эту боль терпеть и дохнула на врагов, на сей раз смертоносным пламенем. Те, кто опрометчиво подобрался достаточно близко, умерли первыми – мгновенно. Те, кому повезло больше, обратились в живые факелы; их товарищи повалили их на землю, кого-то окатили водой, но в большинстве случаев, безуспешно. Каер смотрел на это со злорадной улыбкой, выдирая из тела острые шипы и сбрасывая с Орбетты обрывки не выдержавших драконьего пламени стальных пут – какой металл выдержит жар драконьего пламени, кроме того, который выкован в нём же? Он отлично знал, что передышка эта временная, что сейчас они потушат своих горящих солдат, оттащат прочь мертвецов и займутся им – и тогда-то его песенка будет спета. Орбетте больше не взлететь, а на земле дракон теряет своё основное преимущество и становится слишком лёгкой добычей. И даже дракон не может сражаться со столь многочисленными врагами, пусть даже если они хрупки и уязвимы для его пламени и когтей; рано или поздно он выдохнется, а раны его доконают. Сам Каер был куда более лёгкой мишенью для всех этих солдат, но он, как и его дракониха, сдаваться без боя не собирался. Они оба знали, что эта битва станет для них последней, но кто сказал, что они её проиграют? И Каер ждал, ласково похлопывая Орбетту по чешуйчатой шее. Они позволили ему сойти с седла. Лёгкий ветерок, повеяв, рассеял пепел павших, наполнив воздух удушающей вонью сгоревшей плоти. Когда гольстийцы потушили горящих солдат и оттащили своих раненых товарищей, некоторый порядок в их рядах восстановился, и они обступили Каера с драконом со всех сторон. Позади он слышал приглушённое бормотание и буквально чувствовал смотрящие ему в спину оружейные дула. Но пока никто не шевелился, лишь говорил; они присматривались к нему, а он – к ним. Временная передышка, которая всё равно ничего не выиграет. Орбетта начала беспокоиться: она видела множество людей и, привыкшая с рождения, что люди безопасны, ждала, что ей сейчас помогут; но люди эти пахли сталью, бензином и оружейной смазкой, а не драконами, они боялись и ненавидели её, и вдобавок её хозяин был весь напряжён, как натянутая струна. Каер положил руку на шею драконихи, одновременно успокаивая её и ободряя, а свободной рукой вынул из чехла секиру. Лезвие было доброе, отточенное и закалённое лучшими кузнецами горного народа, но что оно стоит против автоматов и пуль? Кровь текла у него из ран на голове, плечах, руках, ещё больше дразня Орбетту; он вытер лицо рукавом куртки. Обвёл взглядом своих противников, – а их было не так мало, как ему показалось вначале – выбирая подходящую жертву. У него только один удар, может быть, два, если он будет достаточно проворен, и он должен использовать их с умом. Солдаты расступились, пропуская вперёд кого-то, и Каер шумно втянул воздух носом: перед ним теперь стояла сама Белая Сука из Гольстии – или командор Рикел. Он никогда прежде не видел её, как и многие из его соратников, но слышал о ней достаточно, чтобы сразу признать в этой хрупкой и невысокой, одетой с ног до головы в белое женщине командующую всей гольстийской армией. О ней ходили легенды: говорили, что более искусного стрелка из любого вида оружия земля ещё не рождала, что после того, как муж её, брат и старший сын пали в бесконечных боях, которые гольстийцы вели уже много лет, она не отошла в сторону, не заперлась дома, как полагается порядочной вдове воина, а сама возглавила всё войско Гольстии и – подчинила себе каждого из солдат. Должно быть, когда-то она была хорошенькой, но теперь лицо её было обветрено, лоб избороздили морщины, а на щеке красовался неприятного вида шрам. Холодный и безжалостный взгляд её странных ярко-голубых, будто неживых глаз скользнул по Каеру, и он понял, что нашёл цель для своего единственного удара. Его пальцы, до этого поглаживающие чешую Орбетты, замерли, и это был хорошо знакомый драконихе знак: жди. - Я бы сказала «добро пожаловать», да только ты сжёг моих солдат. – Голос у неё был слегка надтреснутый, привыкший отдавать приказы множеству воинов разом. – Так не знакомятся. Твоё имя? - И зачем тебе оно? Мне достаточно, что я твоё знаю: тебя зовут Белой Сукой… Послышались щелчки затворов и ругань, кто-то вскинул автомат, но Рикел взмахнула рукой, останавливая его. И засмеялась. - Приятно, когда слава идёт впереди тебя. Я не в обиде. В конце концов, мужчины начинают раздавать женщинам бранные прозвища, только когда боятся их. Мне это по душе. Надеюсь, кто бы ты ни был, ты не ждёшь, что мы пощадим тебя и твоё, - она с отвращением оглядела Орбетту, - чудовище? Каер снова вытер кровь с лица и пожал плечами. - Ждать пощады от той, кто вторглась на чужую землю, уничтожает тех, кто жил на этой земле веками и не желает теперь покориться чужакам? Я ещё не выжил из ума. Ты знаешь, что одним вертолётом у тебя стало меньше? Она вдруг вскинула взгляд вверх, словно ждала, что разбитая машина свалится прямо ей на голову. Нахмурилась. Каер знал, что только вертолёты могли выдержать соперничество с драконами, а потому были особенно ценными для захватчиков. Но это знали также и защитники Арденны, поэтому регулярно нападали на них даже ценой собственных жизней, и количество машин неуклонно уменьшалось. А в Арденне ничего подобного отродясь не было, так что возместить потери гольстийцам было нечем. - Плевать, - она взяла себя в руки. – Победа уже близка, и все ваши чудовища будут уничтожены, так что вертолёты нам не понадобятся. И это всего один вертолёт, а у нас их ещё десятки. - Уверенность – это всегда хорошо, но самоуверенность губительна. Это мой тебе совет напоследок. Лёгкая улыбка тронула губы Белой Суки. - Мне нравится, когда мужчина спокойно принимает свою судьбу. Ты храбр, незнакомец, и ты достойный противник. - А кто сказал, что я говорил о себе? В это же мгновение он хлопнул Орбетту по шее, и дракониха снова дохнула огнём. Солдаты Гольстии закричали и бросились врассыпную. Не всем повело и получилось убраться, но у Рикел были верные люди, на зависть другим: они закрыли её своими телами и оттолкнули прочь от потока драконьего пламени. Двое сгорело, но сама командующая отделалась лишь опалённым краем накидки. Каер выругался, кляня Богов, отвернувшихся от него и не давших ему даже этого последнего утешения. В следующий миг Орбетта страшно закричала; пламя захлебнулось, она замотала головой, забила хвостом. Оглянувшись, Каер увидел, что четверо солдат вонзили багры в её крылья, пришпиливая дракониху к земле, словно она была хрупкой бабочкой. - Сеть, идиоты! – закричала Рикел, поднимаясь с земли и переступая через обгоревший труп солдата. Ей повиновались мгновенно: сеть вроде той, первой, взметнулась и опустилась чётко на морду Орбетты, а затем затянулась так, что она не смогла открыть пасть. Орбетта била лапами, но, обездвиженная, ослеплённая болью не представляла почти никакой опасности для гольстийцев. Каер, почти забыв о врагах и о собственной участи, обнял дракониху за шею, пытаясь успокоить и хоть немного облегчить её боль. Но Орбетта не слышала его, не повиновалась ему больше, превратившись в сгусток боли и бессильной ярости. Однако этого им было мало. Первого солдата с длинным багром, шагнувшего к ним, Каер уложил ударом топора – тот замешкался, думая, что Каер не видит его приближения, и умер на месте. Но их было слишком много. Следующий гольстиец подхватил багор, и Каер прекрасно знал, что он собирается сделать. Он знал также, что ему не спасти ни Орбетту, ни себя, но у него всё ещё было оружие, и он был жив, а значит должен сражаться. С силой, которую уже не ожидал в себе найти, он метнул топор, и вражеский солдат тотчас рухнул замертво. Теперь у него оставался только лук, смешное оружие против стольких автоматов, но он отпустил Орбетту, чтобы натянуть тетиву. Конечно, ему не дали спустить ни одной стрелы; автоматная очередь бросила его на колени с пробитой в нескольких местах грудной клеткой. Он жил ещё достаточно времени, чтобы увидеть, как двое вонзили багры прямо в глаза Орбетте, услышать её дикий предсмертный крик. - Всё хорошо, девочка, - шепнул он окровавленными губами, - мы идём к Богам. Он всё ещё стоял на коленях, хоть и был уже почти мёртв. Короткий щелчок оказался последним, что он услышал, прежде чем на него навсегда пала тьма.