Давно забытые цветы прорастут вновь в моих лёгких

      Когда это случается в первый раз, Чайлд не может ничего понять. Закалённое морозами Снежной тело вряд ли могло дать слабину в теплом Ли Юэ, поэтому першение в горле кажется чем-то неестественным. Но предвестник смахивает все на жажду и слишком теплый для него климат, к которому, скорее всего, просто не успел привыкнуть. Допивает залпом чай, который так кстати решил разделить с Чжун Ли ближе к вечеру, и больше об этом не вспоминает, увлекшись интересной беседой.       Второй раз першение чуть сильнее и оно уже точно не может быть из-за пересохшего горла, так как ранее выпил не меньше целого стакана воды. Это заставляет Тарталью едва заметно хмуриться, но проблема все ещё не кажется слишком серьезной. Тем более, что стоит слегка прокашляться и дискомфорт с неохотой пропадает. Чжун Ли в этот момент спрашивает, не желает ли парень пить, на что тот отшучивается и обращает чужое внимание на очередную диковинку города. Мужчина быстро переключает свое внимание и начинает рассказывать словно только ему известную историю очередного камня, что слишком похож на другие. Предвестник этим доволен и забывает о першении так же быстро, как то дало о себе знать.       Лёгкий приступ кашля заставляет уже напрячься. Чайлд уверен на сто процентов, что это не простуда, но на всякий случай вспоминает все заветы матушки из детства. Кажется, она советовала в период болезни держать горло в тепле и пить больше горячего чая, мешала лук с сахаром и заваривала какие-то травы. Парень пока считает, что последние меры слегка поспешны, но не отказывает самому себе в покупке парочки заваров из каких-то диковинных цветов, растущих исключительно в скалах. На вкус они, конечно, оказываются не особо приятными, но если смешать с сахаром — вполне неплохо и перетерпеть вяжущую горечь можно без проблем. Чжун Ли же явно не пытается скрыть своего удивления, когда в следующий раз видит его с закрытым шарфом горлом. И это в ту пору, когда многие жители Ли Юэ молят о чуть меньшей температуре, чтобы не свариться заживо. Предвестник отшучивается, что пробует новый образ и не зацикливается на объяснениях. Мужчина же распрашивать не торопится и в душу не лезет с предложением о помощи. И это кажется удобным.       Но не тогда, когда Тарталья смотрит на кровь, впитывающуюся в ткань перчаток после очередного приступа кашля. Ее не особо много, но уже сам факт наличия заставляет что-то под ложечкой неприятно зудеть. Просто потому, что причин для ее появления быть не может, в сражения он не лез уже долгое время, стараясь не помереть от скуки, и, соответственно, форму духа тоже не принимал. И, что кажется наиболее странным, помимо крови на перчатке, нет никаких других признаков заболеваний, даже лёгкие практически не тянет, а горло лишь саднит от кашля. Не то, чтобы это было причиной забеспокоиться о своем здоровье, но… Это ею было. Поэтому в хижину Бубу он приходит практически сразу же после приступа, не удосужившись даже поменять перчатки. Аптекарь лишь разводит руками и советует немного подождать, когда тот зеленоволосый доктор вернётся после какого-то важного сбора трав и как следует все проверит. Других лекарей не советует, ссылаясь на отсутствие каких-либо маломальски заметных симптомов. Предвестнику приходится мысленно чертыхнулся, пообещать себе уничтожить это здание в первую очередь, и направиться обратно в гостиницу, дальше пить подкрашенную цветами водичку. Архонты, его уже от вяжущей горечи с сахаром скоро начнёт тошнить.       До возвращения доктора, Чайлд и без консультации и осмотра наконец-то понимает, что за фигня с ним творится. Ну очень сложно не понять, когда помимо кровь на твоей ладони оказывается лепесток какого-то незнакомого цветка. Помятый, но не жеванный. Не то, чтобы предвестник имел привычку есть цветы, но это действительно приходит первым ему в голову, когда он видит эту картину. Потом, конечно, задним умом понимает, что тут дело совершенно ином и более ужасном, чем любое заболевание лёгких. Потому что от этого лекарства лишь два, и ни одно из них ему не особо-то подходит.       Бай Чжу конечно же говорит то, что и думает Тарталья, когда наконец-то проводит осмотр. От ситуации хочется истерически смеяться, пряча лицо в ладонях, но выходит лишь новый кашель и лепестка уже как минимум два. Или это у парня в глазах двоится, когда он смотрит на ладонь. Ну не может же у него быть шесть пальцев, среди которых два — больших. Лекарства, ожидаемо, ему не выписывают практически никаких, лишь какие-то настои для уменьшения боли и замедления процессов развития болезни. Настоятельно советуют признаться, если есть хоть шанс, или экстренно провести операцию, но предвестник отказывается, расплачивается и благодарит за ненужные советы. Ему это обследование нужно было лишь подтвердить догадки, да обезболивающее получить.       О том, чтобы признаться, не может быть и речи. Чайлд не дурак, он прекрасно видит, как Чжун Ли трепетно любит свой родной город, все его диковинки и жителей, засматриваясь на небо во время очередной ничего не значащей прогулки. Парень знает, что когда свою миссию выполнит, получит вместо бесед и дружеских советов полные ненависти взгляды и речи. Нет, мужчина не выглядит глубоким верующим в своего архонта, но явно его смерти желает меньше, чем чего-либо другого. Тем более, что если с планом А провалится и придется прибегнуть к поддельным талисманам, мужчина явно не простит разрушения родного города и смерти его жителей. Да и, если быть честным с самим собой, подыхать от вежливого отказа хочется намного меньше, чем мучаться медленно и со вкусом.       О том, что отказ будет, он не сомневается. Нужно быть полным идиотом, чтобы не понять, что их связывает исключительно дружба, а желание прикоснуться к чужой коже есть лишь у одного из них. И не смотрит на него Чжун Ли так, как смотрели бы люди на своих возлюбленных, нет там ни потаённой тоски, нежности или чего-то похожего. Даже взгляды не задерживаются дольше положенного. Но помечтать это, конечно, не мешает. О том, что эти взгляды могут быть в будущем, их переплетённые пальцы на прогулке или робкие поцелуи где-то в уголках города или на горных равнинах. Глупо, конечно, но думать об этом все же немного хочется, хоть и это ускоряет развитие болезни. Предвестник чувствует боли в груди с каждым разом всё больше, удивляясь, как организм понял его чувства раньше мозга.       Вообще, ханахаки подхватить довольно сложно, эта болезнь не из Ли Юэ, а из далёкой Инадзумы. Нужно как минимум контактировать с разносчиком этого недуга, близко контактировать, чуть ли не лобызаться, а Чайлд ни с кем не целовался примерно лет так с восемнадцати. Не было ни смысла, ни желания, ни времени с возможностью. Разрядку он стабильно может получить в любом публичном доме, не утруждая себя лишними ласками, а среди всех тамошних дам вряд ли есть идиотки, посмевшие полюбить своих клиентов и заболеть этой пакостью. Работа как-то у них к этому не располагает.       Но с ситуацией нужно что-то решать, а не гадать и строить догадки. Тарталья это понимает, когда крутит бутон все того же неизвестного цветка. Не то чтобы он не пытался выяснить его названия, приносил даже тому доктору с зелёными волосами. Однако тот лишь разводит руками, явно заинтересовавшись подобным произведением искусства. Хотя, скорее всего это больше заинтересованность в его возможных лечебных или убийственных свойствах. Помимо удушающих кашлем, конечно же. Хотя, если предвестник на этот счёт ошибается, он точно не удивится. Все же цветы действительно красивые.       Когда с них смывается кровь, становится видно, что лепестки мягко бежевые, с тонкими золотыми нитями в рисунке. Они индивидуальны, но по большей части нити складываются в ромбовидные узоры, слегка напоминающие то ли соты, то ли скопления кор ляписа. Да и бутоны очень элегантны, когда не повреждены, слегка вытянутые в форме словно у колокольчика или лилии, но совершенно на них не похожи. Чайлд даже думает, что с удовольствием бы нарвал таких цветов Чжун Ли и постарался сплести из них венок. Консультанту такое обязательно должно пойти, вот только вряд ли он хоть где-нибудь и когда-нибудь найдет хоть один цветочек, не вырванный из собственных лёгких. А оттуда дарить, конечно, символично, но он не настолько сошел с ума для такой авантюры.       По-настоящему сильная боль сковывает горло и лёгкие после того, как открывается правда о Мораксе и от этого становится до нереального тошно. Желание смеяться переплетается со злостью и некоторым отчаяньем от осознания собственной тупости. Чайлд просто не может отвести взгляда от как всегда спокойного Чжун Ли, когда тот отдает свое сердце бога Синьоре и совершенно не смотрит на него самого. От этого сжимается в груди, лёгкие горят, по венам течет расплавленная ярость и обида. Но он уходит, даже не пытаясь что-то сказать мужчине и Итеру, который ошарашен не меньше. Ну, хоть это радует, не он один ничего не понимал и просто следовал чужому спектаклю.       Вопреки желанию, покинуть гавань не удается. Перспектива плыть с Синьорой, которая обладает достаточной сообразительностью, прельщает чуточку меньше, чем возможность застрять в этом месте дольше положенного. Поэтому Тарталья просто выбирает меньшее из зол, терпит неприятельские взгляды на себе и старается покидать банк лишь по делам или за город, прогуляться и поохотиться на каких-нибудь похитителей сокровищ. Ну или бандитов, среди которых, к его тихому ужасу, оказывается парочка новобранцев Фатуи. Их он, конечно, не убивает, лишь задаёт хорошую трёпку и цедит направить энергию в иное русло, более полезное их деятельности. Новички пугаются, сбегают и не видят, как начальство в лице предвестника оседает на траву.       Боль сковывает лёгкие с каждым днём всё сильнее, чем того хотелось бы, а лекарственные отвары перестают помогать примерно в то же время, как гнозис Моракса оказывается в цепких руках предвестницы. Бай Чжу, узнав это, только разводит руками, мол, ничем не может помочь, только если провести наконец операцию. Чайлд не может понять, этот мужчина так издевается над ним, мстя за город, или искренен, но надоедать визитами прекращает. Мора не бесконечная, хотя, ее тратить сейчас практически и не на кого. С Чжун Ли встреч нет уже около нескольких недель.       И не то чтобы это удручает или как-то злит, но да. Тарталья, конечно, как оказывается, идиот но не настолько, чтобы не понять очевидного. Что для бывшего Архонта он был все это время лишь неким гарантом и куклой на ниточках, чтобы о нем беспокоиться в будущем. Кукол, как правило, после представления отправляют в дальний ящик, пока те снова не понадобятся. А если те рвутся или ломаются — заменяют на что-то новое и более подобающее новому спектаклю. Почему-то кажется, что Итер тоже выполняет сейчас что-то вроде роли куклы, но той, которую явно пока выбрасывать не хотят. И это злит чуточку больше, хотя, с путешественником они, вроде как, нашли более-менее общий язык и даже парочку стражей вместе убили.       Поэтому, когда Чжун Ли внезапно оказывается ждущим на пороге банка, Чайлд немного сильно удивлен. Это мелочь, он всего лишь останавливается на ступенях, против воли хватается за грудь и пытается дышать ровно. Лёгкие горят так, словно в них напрямую залили то ли каких-то отваров, то ли расплавленный металл. Горло тоже подводит, с пересохших и обветренных губ срывается лишь хриплое и сухое приветствие. Мужчина этому явно удивлен, во взгляде плещется намек на беспокойство, но предвестник не даёт себе права надеяться или обманываться. Довольно грубо интересуется, что тому нужно и, получив вместо ответа тонну витиеватости, честно посылает того прогуляться до ближайшего публичного дома. Вот это явно то место, где высокопарные речи могут оценить, восхитившись чему-то новенькому в репертуаре клиентов. Захлопывает дверь банка прямо перед чужим носом, игнорируя попытки остановить. А потом медленно оседает на пол, тщетно пытаясь скрыть от подчинённых кашель. Они не идиоты, они уже давно обо всем догадались.       Скорее всего кто-то из них доносит в Снежную, что Тарталья немного много не в форме и ему нужно чуть больше отдохнуть. Иначе тот понять не может, отчего Царица так его хвалит в очередном письме и настоятельно рекомендует, читай, приказывает, остаться в Ли Юэ, пока не придет время возвращаться. Когда это самое время придет, в письме нет и слова, поэтому в голове у предвестника всплывают язвительные мысли, что оно настанет лишь возвращаться вперёд ногами в клумбе вместо гроба. Причем явно со всеми нужными церемониями, потому что хоронить кроме Ваншен в Ли Юэ никто нормально не умеет, а предвестникам положенно как можно больше почестей в дань уважения за все их нелегкие и грязные заслуги. От этого даже немножечко смешно больше, чем грустно.       Чжун Ли начинает приходить каждый день, оббивая порог кабинета предвестника. Учтиво просит поговорить, говорит прямо, что это нужно, очень нужно, и приглашает на очередной обед, на этот раз за свой счёт. Чайлд старается умело игнорировать каждое приглашение, отмахиваться от просьб уделить хоть минуту, и просто уходит как можно дальше в банк. Находит тысячу и одну причину для отказа, прячет уже ненавистные цветы во всевозможные места и просто хочет поспать чуть дольше. В последнее время кашель начинает будить каждую ночь, постельное белье приходится просить поменять даже в то время, когда обычные люди спят. Можно, конечно, не обращать внимания на кровь, но чем больше она пропитает ткань, тем сложнее ее будет вывести, это проверено.       В итоге под гнетом усталости и практически бессонницы, Тарталья спустя несколько недель все же принимает приглашение на обед. Ему совершенно не хочется видеть лицо Чжун Ли дольше минуты, но его постоянные визиты уже начинают бесить и играть на нервах. Да и с каждым днём этот мужчина задерживается все дольше и дольше, стоит у дверей, не присаживаясь на скамейку рядом у стены. Екатерина, кажется, что-то говорит про то, что он даже от чая отказывается и ни с кем не заводит разговор, попросту не замечая кого-либо рядом. Парню разительно непонятно, почему тот так себя ведёт, любопытно и чуточку грустно. Пожалуй, веди себя так бывший архонт хоть на неделю раньше, было бы больше смысла и желания простить. Но разве то, что он так долго тянул с примирением и разговорами не означает, что ему всё равно?       Обед проходит на первый взгляд неплохо. Чжун Ли не начинает беседы до еды, во время нее тоже. Лишь смотрит своими невероятными глазами, следит за каждым движением чужих рук и о чем-то напряжённо думает. Чайлд не спрашивает и не начинает разговор первым, как бы в тайне ему этого не хотелось. Молча пьет чай, пробует очередной шедевр Сян Лин и морщится от слишком большого количества заоблачного перчика, который жжёт язык. Это не уменьшает удовольствия от еды, наоборот, приятно, что и так раздражённое горло болит не от очередной порции цветов.       — Я прошу прощения за то, что скрывал правду.       Эти слова слетают с чужих губ, стоит уже пустым тарелкам пропасть с их столов. Предвестник подпирает голову рукой и ничего не говорит, допивая очередную порцию горячего чая. Мужчина напротив, кажется, считает, что это все из-за обиды, которую не стереть такими простыми словами, или злости, поэтому замолкает неловко. Ему, однако, совершенно невдомёк, что парень в этот момент просто пытается подавить зарождающийся приступ кашля. Кажется, острая еда ему противопоказана своим раздражением глотки.       Чжун Ли действительно расплачивается за обед в полной тишине и в ней же встаёт со своего места, не прощаясь. Но Чайлд по движениям видит, что он собирается уйти, оставить эту недосказанность между ними в своем псевдоуважении к чужим чувствам. Только движения у него не такие, как у того, кто готов уйти раз и навсегда, захлопнув все двери и сжигая мосты. Слишком медленные, нерешительные, словно он все ожидает, что его остановят, скажут хоть одно слово за весь обед и позволят остаться чуть дольше. Парню нравится за этим наблюдать из-под челки, прекрасно распознавая все вербальные знаки задержать и простить. Он пока не готов, не сейчас, когда приступ удалось подавить с огромным трудом, отчего в горле до сих пор режет болью и раздражением. Но и сжигать мосты уже не хочется самому, а стучать в закрытые двери он не особо любит.       — Я принимаю Ваши извинения.       Эта фраза застигает бывшего архонта уже у самого выхода. Тарталья не видит, как тот быстро и резко оборачивается, чтобы убедиться, что этот хриплый голос действительно принадлежит предвестнику. Не видит, как нечеловеческие зрачки слегка расширяются, а губы трогает лёгкая улыбка, совершенно незаметная для посторонних. Он не уверен в собственном решении, не уверен, что хватит избегать проблему и действительно нужно заново выстраивать все связи с Чжун Ли, поэтому просто рассматривает свой чай. В горле болит всё сильней, чувствуется новый приступ, и он затыкается, больше не желая ничего говорить.       — Тогда я надеюсь, что до скорой встречи, Чайлд.       Стоит мужчине уйти, как парень сгибается над столом и пытается не выкашлять с цветами свои же лёгкие. Кровь снова впитывается в перчатки, лепестки падают на изящную столешницу, один умудряется попасть в чашку от чая. После кашля пробирает тихий и надрывный смех, который навряд ли можно услышать, не подойдя на расстояние одного метра. Тарталья морщится от того, что этот звук больше напоминает карканье вороны, но смиряется.       Смиряется он и с тем, что обеды с Чжун Ли постепенно становятся обыденностью и традицией, как было когда-то давно. Пусть и разговоры уже не так активно звучат над столом, они навязчиво напоминают о том, что было раньше. Горечью со вкусом крови оседают на корне языка, пробираются в каждую клеточку тела. Чайлд думает, что безнадёжен, целиком и полностью. Потому что слишком быстро для себя прощает, принимает снова, расставив руки в сторону, позволяя нанести по глупому сердцу новый удар. Боль никуда не уходит, хотя звук чужого голоса спустя время наконец-то позволяет ее приглушить и немного о ней забыть. На короткое время, пока они сидят за одним столом, чтобы потом стать в три раза сильней, когда он остаётся наедине.       От этого, как оказывается, вполне себе можно устать. Будни в гавани проходят слишком спокойно, боль становится вечным спутником, цветы разбросаны повсюду, сколько их не убирай, а на одежде обязательно найдется новое кровавое пятнышко. Чайлду кажется, что он на несколько лет постарел от этого, совершенно не хочет влезать в очередную драку и даже вызывать бывшего Архонта на бой. Ему хочется спать и перестать задыхаться приступами. А ещё послать зеленоволосого доктора в эротическое турне по всем странам сразу, чтобы больше не настаивал на операции. Лишиться всех чувств, а потом и желаний с глазом бога вместе взятыми, хочется меньше, чем умереть от затяжной болезни или в бою.       — Сяньшэн, я люблю Вас.       Признание звучит обыденно и совершенно бесцветно, словно это что-то вроде приветствия. С чужих палочек некультурно падает кусочек мяса, но Тарталья не торопится намекнуть идеальному не архонту о нарушений правил приличий в общественном месте. Он лишь улыбается уголками губ, смотря куда-то поверх чужой головы, совсем не замечая картины гор, покрытых туманом. Они ему совершенно не интересны.       — Я…       — Эй, не стоит отвечать, я все понимаю. Простите, за неожиданность.       Улыбка становится шире, но не веселее. Предвестник не замечает обеспокоенного взгляда, откладывая столовые приборы в сторону и выставляя на стол кошель с морой. Поднимается со своего места, машет на прощание рукой и выходит лишь для того, чтобы в нескольких шагах от порога зайтись в истошном кашле. Цепляется за стены, чтобы не упасть, еле волочит ноги и старательно не даёт лепесткам упасть на тротуар. Ему совершенно не хочется умирать на месте от отказа, хотя, то, как изменится лицо Чжун Ли от осознания действительности, должно принести удовольствие. О том, что может быть иной ответ, парень предпочитает не думать, прекрасно осознавая факт того, что у Моракса сердце вылепленно из камня и на любовь совершенно не способно. Если это, конечно, не его город или люди.       Постепенно обеды перетекают в поздние ужины на террасах, где можно послушать интересные рассказы. Чайлду думается, что его спутник начинает уставать от затяжных пауз в их диалогах за столом, поэтому решает хоть как-то разбавить их застолья, хотя бы новыми легендами, в которых учавствовал сам или видел своими глазами. Парень не понимает, почему Чжун Ли их просто не прекратит, продолжая приходить каждый день. Всегда ведь можно придумать сотню другую оправданий для отказа, сказать правду или просто молча исчезнуть. Правила приличия, конечно, последнее запрещают.       В один из таких ужинов рассказчик затрагивает тему ханахаки, а Тарталья с трудом сдерживает свой смех, пряча его в нервном поддрагивании уголков губ. Ему хочется кричать, истерить и что-то сломать, но он лишь крепко сжимает в пальцах палочки, которыми все никак не научится правильно есть. И все только из-за одной фразы, которая словно ставит во всем происходящем точку.       — Если полюбить бога, в лёгких неизбежно начнут распускаться цветы.       А все от того, как продолжает мужчина средних лет, что боги не умеют любить по определению. У них без человеческих забот слишком много проблем, чтобы обращать внимания на тех, кто страдает по ним, вознося тщетные молитвы, погибая день за днём всё сильнее. Чайлд думает, что так и есть, даже если боги уже и не боги совсем, отдавшие свои гнозисы другим, не тем, кто по ним страдает. И теперь понимает, что для его ситуации и не нужно было совсем где-то находить разносчика, чтобы медленно умирать. Достаточно всего лишь банально влюбиться в того, кого нельзя.       А ещё через время ужины начинают заканчиваться прогулками по гавани, тихими разговорами ни о чем и обо всем сразу. Все словно возвращается в свою колею и не было бесконечно длинных дней одиночества и боли. Однако предвестник совсем не питает надежд, что это действительно так и все идёт к чему-то серьезному и большему. Ему достаточно просто наслаждаться чужой компанией, пока он ещё может, пока ещё более-менее нормально дышит и контролирует свои приступы. Знает, что как только будет произнесено прощание, цветы снова будут разрывать горло и лёгкие, а одиночество — сердце. Он уже с этим смиряется, принимая как должное, не имея возможности хоть как-то исправить положение. Криво улыбается чужим рассказам, не сокращает дистанцию и старается слишком долго не смотреть в чужие глаза. В них, кажется, слишком много беспокойства и потаённого страха, которых он предпочитает не замечать. Потому что быть их там совершенно точно не может.       — Мы должны поговорить, Чайлд.       Предвестник молчит, словно не слышит, но реагирует медленным, усталым движением плеча, опираясь руками на очередные перила. Смотрит вперёд, на то, как светится море от отражающихся в его глади звёзд, и, конечно же, слушает. Однако Чжун Ли некоторое время молчит, а от его взгляда по спине и рукам пробегают мурашки. Парню не нужно видеть его лица, чтобы чувствовать это, и боль, которая в очередной раз сдавливает тисками грудную клетку, заставляя вдохнуть резче, чем следовало. А потом тихо откашляться в кулак, пряча несколько капель крови от чужих глаз.       — Ты тогда попросил меня молчать думая, что на твое признание будет отказ?       Тарталья не делает вид, что не понимает, о чём идёт речь. Откашливается снова, кривясь и пряча лицо за волосами, чтобы мужчина рядом не увидел на нем и следа той боли, что расцветает в груди. На задворках мозга мелькает мысль, что это, кажется, его последний вечер в роли живого, и сейчас он упадет к чужим ногам теплым, но трупом, сквозь кожу которого медленно начинают пробиваться ростки.       — Просто скажите это уже, сяньшэн.       Добейте, поставьте точку в этой всей боли и дайте перестать чувствовать агонию каждый раз, когда взгляд задерживается на фигуре дольше положенного. Чайлд коротко усмехается сам себе, не понимая, когда стал настолько жалким и ничтожным, что жаждет услышать отказ и умереть, избавляясь от боли. Кажется, он всегда хотел совершенно иного, битв, чужой крови и собственного превосходства над поверженными противниками. Быть сильнейшим, тем, кого уважают и боятся за силу, способную поменять землю и небо местами, распространяя ад на каждом уголке. Как же измельчали эти желания всего за несколько месяцев.       — Покажи мне эти цветы. Пожалуйста.       Предвестник достает из кармана горсть измятых цветов и протягивает в сторону, позволяя лепесткам рассыпаться в стороны. Мужчина ловит пальцами один из бутонов и рассматривает с особой внимательностью, проводя пальцами по тонким жилкам, рисуя узоры на лепестках. Парень в очередной раз думает, что эти цветы замечательно бы смотрелись в волосах Чжун Ли, не сливаясь, но и не выделяясь в них слишком сильно.       — Эти цветы называются Рекс Ляпис и являлись всегда самыми любимыми цветами Моракса, за что получили это название. Их сравнивали со стабильностью и твердостью, несмотря на изящество и хрупкость. Но сам Моракс дал им иное значение, которое раскрыл лишь единожды, подарив букет своей возлюбленной в далёком прошлом.       Чайлд не хочет ничего больше слышать. Тянется руками, чтобы закрыть уши и не смотреть, не думать, не говорить. Сбежать, спрятаться и закрыться в своем одиночестве и боли. Но лишь сжимает на груди одежду, давится кашлем, чувствуя, как чужие руки поддерживают его и не дают упасть. Как его прижимают к себе, заставляя спрятать лицо в изгибе плеча, зарываясь пальцами в рыжие волосы.       — Архонты умеют любить, Аякс. И я люблю тебя.