ожерелье из игрушечных динозавриков

Вечер, в общем-то, неплохой такой. Да, собрание Тосвы вдруг отменилось — Баджи, если честно, даже разбираться не стал, что там у Майки такое внезапное случилось — зато появилось свободное время. Которое он, конечно же, на уроки тратить не стал. В отличие от Чифую, прямым маршрутом его пославшего (делать домашнее задание, а не туда, куда вы подумали). Умыкнул тихонько через окно, завёл байк и рванул по вечернему Токио каким-то рандомным маршрутом, выстраивающимся в голове уже в пути. Прохладный, успокаивающий ветер бил в уши. Стрелка на спидометре не зашкаливала — Баджи поддерживал вполне себе среднюю скорость. Внутри было удивительно спокойно, но в то же время странно. Кейске в принципе херово мог идентифицировать собственные ощущения, вот и в этом раз херня какая-то на грани сознания мерещилась, но не обрисовывалась. Баджи прикрывает глаза на секунду — не помогает; озлобленно выворачивает руль, съезжает с простой набережной, ввинчиваясь в полу-пустые улицы. Большинство любителей пробок уже сидят по домам, и рёв байка командира Тосвы не встречает сопротивления на своём пути. Он гоняет уже почти час, но времени совсем не ощущает. Ранняя весна только иногда напоминает о себе особенно ледяными порывами, пробирающимися под кожанку. Спину усыпает мурашками, в волна волос бьёт в лицо. Баджи отплёвывается, но не останавливается принципиально. Это потом. Это ещё успеется. Уже через пару поворотов он свернёт в неприметный переулок, заглушит байк, перелезет через покосившийся проволочный забор и окажется на крыше заброшки с видом на набережную ночного Токио. Охуенное место. Тем более, что у него в бардачке завалялось две жестяные банки пива и недокуренная пачка, которую забыл у него Мицуя. Баджи снижает скорость. Почему-то ему хочется посмаковать путь до тайного места на подольше. Но на красном светофоре, перед мостом он всё равно не тормозит — нахуя, если поблизости ни одной живой души. Хотя он всё-таки погорячился. Одна фигура на мосту всё-таки виднеется. Мешковая, непонятная. Глаза Баджи цепляются за неё просто потому, что больше толком не за что. А потом фигура перекидывает, внезапно оказавшуюся длинной, ногу через перила. И Баджи чисто на рефлексах бьёт ногой по тормозам. — Эй, долбаёб, ты куда через перила намылился? — Не твоё блять дело. Глухой, посаженный то ли сигаретами, то ли весенней простудой голос контрастирует с самим потенциальным самоубийцей, который вздрагивает от звучного окрика Баджи. Кейске слетает с байка — до фигуры остаётся всего пара метров, но незнакомец уже уверенно сидит на перилах, даже не поворачивая голову в сторону гопника. Одно неосторожное движение — и он слетит с моста головой вниз. Баджи не спидстер — удержать он его точно не успеет. — О Свастонах слышал? Я один из их командиров, так что советую поменьше выёбываться. — Гопник, значит, — парень на перилах хрипловато усмехается. Порыв ветра набрасывается на них внезапно — путает тяжёлую копну Баджи, откидывает длинную светлую чёлку с лица незнакомца, мешает её с растрёпанными прядями, наконец открывая лицо незнакомца, — и что ты мне сделать можешь? Избить? Валяй. Только смысл? Я всё равно вроде как выпиливаться планирую, — в свистящем голосе слышится смех. Баджи прищуривается — свет слабых фонарей немного вырисовывает из темноты и вечернего тумана острые черты его собеседника. А ещё витиеватую татуировку тигра на шее. Кейске, конечно, не спец в красивых парнях, но этого точно можно было бы назвать привлекательным. Мысли отвратительно путаются, а ветер не унимается. — Блять, пидор, слазь уже оттуда, заебал, — Баджи раздражённо сплёвывает себе под ноги. Делает аккуратный шаг вперёд, но незнакомец тут же поворачивает голову в его сторону — тусклые, усталые глаза буквально заставляют командира Свастонов на ровном месте. Под одним из них, рядом с родинкой, темнеет кровоподтёк двух-трёхдневной давности. — Надо же, как в точку-то попал, — тонкие губы (верхняя рассечена, но уже успела поджить) разъезжаются в стороны. — Слушай, парень, я вообще не в курсе, какую мотивирующую херню нужно говорить в такие моменты и как убеждать жить долго и счастливо или хули ты там ещё хочешь, но всё-таки, будь добр, съебись уже оттуда, — Баджи засовывает руки в карманы штанов, жуёт язык, продолжая рассматривать замершего на перилах суицидника. Ветер треплет тонкую ветровку, точно не рассчитанную на пять градусов. — Да что ты ко мне приебался то? Ну слезу и что дальше? Пройдёт несколько месяцев и мой ёбнутый папаша всё равно меня грохнет, а дорогая мамочка поможет ему расчленить мой труп и растворить в кислоте. Заебись перспектива, — от его смеха Баджи коробит больше чем от картинки, нарисовавшейся в голове. — Что за хуйню ты несёшь вообще? — Да, спасибо, моя жизнь именно так и называется. А теперь съебись уже. Дай сдохнуть нормально! — глухой голос срывается на истеричный; в запавших от недосыпа глазах блестят слёзы. Баджи теряется — краска пластами осыпается из-под трясущихся пальцев парня на мосту. — Просто дай умереть уже! Не так много прошу! Просто сделать то, чего все так хотят! На то, чтобы решиться Баджи нужно всего пара секунд и щелчок опустившегося предохранителя в голове. Терять, в принципе, действительно немного, а незнакомец выглядит настолько измотанным, что даже секундная истерика вряд ли добавляет ему достаточно сил, чтобы сопротивляться. — Сорян, чувак. Я реально херово убеждаю, — парень только руками протестующе взмахнуть и успевает. Перед тем, как его сдёргивают с перил. — Пусти! Пусти, сука! -он пытается извернуться, ударив Баджи в колено пяткой, но не выходит — командир Свастонов заламывает ему руки, придавливая их к спине. Несостоявшийся самоубийца ещё немного дёргается, но, осознав силу хвата, безжизненно утыкается лицом в асфальт. Крупная дрожь пробивает его плечи. — Это не входило в планы, — Кейске не хочется сжимать эти тонкие запястья; не хочется давить на трясущуюся спину. Парню теперь ничего не угрожает, но легче почему-то не становится. Дрожь оказывается хрипловатым плачем. — Эй, эй блять… ты чего? — Баджи не охуеть какой эмпат, но ситуация точно дрянь. Для этого гением мысли точно быть не надо. Поэтому он ослабляет хватку. Тем более, что у парня настолько тонкие запястья, что сломать страшно. Ещё и заклеенные вдоль и поперёк пластырями. Дерьмо, он ещё и резался. Полный комплект. — Чего я? — незнакомец выкручивается из-под него, садится, пожав одно колено в рваных джинсах к груди. Рукава ветровки он быстро стряхивает вниз. Баджи хочется сказать: «Поздно, чувак.» Но молчит. — Хотел тихо-мирно сдохнуть, а какой-то гопник стянул меня с моста. А так в принципе всё нормально, обычная среда. — Как тебя зовут? — Кейске плюхается напротив. Ему реально интересно имя парня, о котором он теперь знает чуть больше, чем овердохуя и одновременно почти ничего. Сочетание на 10 из 10. — Казутора. — Я Кейске. Командир Тосвы. Слышал небось. Ветер ударяет парню напротив в затылок. Длинная выбеленная чёлка бросается вперёд, прилипает к мокрым, грязным щекам. Казутора сгибается, вжимает голову в плечи. Баджи, совершенно не задумавшись, тянется вперёд и убирает волосы с чужого лица. Натыкается на настороженные золотисто-шоколадные глаза и тут же отдёргивает пальцы. Казутора смотрит на него с очень странным выражением лица, жуёт и без того заветренную и искусанную верхнюю губу, прячет руки на животе. Будто побитый щенок охотничьей собаки. А Баджи брошенных животных всегда жалко. И не только животных. — Тут недалеко заброшка есть, поехали? — Кейске хочется уже разорвать это тяжёлое, непонятное молчание. Казутора красивый, но смотрит так, что хочется или его застрелить, или самому застрелиться, — у меня пиво с собой. — Ты это серьёзно сейчас? — ему не верят — Баджи это по глазам видит. Ну и похер. Он командир Тосвы, и не такие проблемы решал. Правда, обычно делал это с помощью кулаков. Тут случай немного другой. — Абсолютно. Только с крыши не прыгай, ок? — Ты какой-то странный гопник. Я не так себе Тосву представлял, — Казутора трёт глаза кулаком, зачёсывает волосы ладонью назад. Словно не верит всё ещё, что живой. — А как представлял? — Баджи поднимается первым — протягивает ладонь. — Неважно. Просто не так, — Казутора недоверчиво хватается тонкими пальцами за предложенную руку, выпрямляется. Они оказываются практически одного роста, только Казутора — значительно легче. Чудо, как эту шпалу с моста не сдуло, пока он на перилах сидел. — Долбанутый ты, конечно, на всю голову, Казутора. Полезай, — Баджи садится на байк, заводит двигатель. Только сейчас он понимает, насколько успел задубеть. Приятное тепло от работающего двигателя разливается под ним. Сзади неуверенно опускается худощавое тело, — готов? Держись крепче! Кажется, ему не успевают ответить. Или всё-таки орут что-то сквозь вой ветра.        Пиво приятно щекочет горло. Баджи стоит возле бортика, а Казутора сидит чуть сбоку, облокотившись на изрисованную маркерами и баллончиками стену. Жестяная банка хрустит под его нервными пальцами. — Это тебя дома так? Банку сминают уже окончательно. — Да. — Ясно, — Кейске, наверное, слабо себе представляет, как это. Он хоть свою мать и побаивается, но побои — это совсем другой уровень, — давно? — Лет с шести-семи. Они тогда первый раз решили разводиться. А я путался под ногами. А потом ещё и геем оказался. Дерьмо, короче, а не сын. Глоток пива застревает у Баджи где-то в горле. Приходится приложить довольно много сил, чтобы не поперхнуться и не выплюнуть алкоголь. Казутора опускает голову. — Предсказуемая реакция… но я уже заебался молчать. Больно от этого не меньше. Можешь и ты мне вмазать. Я не против. — Схуяли? Ты меня блять кем считаешь? — не то чтобы у Баджи сейчас вселенная рухнула. Ну гей и гей. Самоубийца в придачу. Последнее его шокирует немного больше, чем первое. Только вот тихий голос Казуторы сейчас бесит. До невозможности. Банка летит с крыши вниз, а Кейске сжимает ворот чужой ветровки, приподнимает парня с земли. Опять эта растерянность. Словно это у него внутри какой-то шаблон с треском рухнул. — А у вас так не принято? Гопники, настоящие пацаны, все дела… — Казутора прикусывает губу, когда его встряхивают, вжимают в стену. Несильно, без угрозы, но так, чтобы понял. — Тосва — не об этом. Хочешь, вступай, убедись. И не неси хуйню про нашу банду. — Куда вступить? В Тосву? Не угорай надо мной… — Я и не угораю, — Баджи скалится, отпускает многострадальную ветровку, плюхается рядом, утыкаясь затылком в стену, — может хоть так разукрашивать меньше будут. Тишина повисает между ними на электрических проводах. Только пивная банка хрустит у Казуторы в пальцах. — Тебе правда на мою ориентацию похер? — откровенно идиотский вопрос прерывает тяжёлую тишину. Кейске ему даже немного рад. — Абсолютно. Пиздишь, чувак. Вернее, недоговариваешь. — А если я… хочу вступить в Тосву? — Тогда завтра встретимся здесь же. Отвезу тебя на собрание. Ну и Майки уломаю. В целом, всё будет ок. Вот увидишь. Казутора улыбается. Ладно, Баджи опять пиздит и улыбкой это можно назвать только с большой натяжкой, но всё-таки можно. По крайней мере это похоже на улыбку. Этот синяк на скуле ему не идёт. А вот татуировка и родинка под глазом — очень даже.