Невзрачность

Утро понедельника, за окном что-то вроде недоснега, то ли передождь. Просыпаться нет ни сил, ни желания: мысли хаотичным роем мелькали в голове всю ночь, и заснуть удалось лишь пару часов назад. Будильник, успешно игнорируемый Тэхеном, продолжает обиженно надрываться где-то под ухом последнего, так что приходится крепко зажмуриться на секунду, вдохнуть и выдохнуть, отмахнуться от заманчиво-назойливой мысли об отчислении и вяло разлепить глаза. Тэхен, в свою очередь, забавно храпит, раскинувшись на узкой кровати звёздочкой и дёргает правой пяткой периодичностью примерно в три секунды — убегает, наверное, от преследующих его дедлайнов. Чонгуку, в целом, не на что жаловаться. Жизнь течёт размеренно и без всяких волнений: бюджетное место на факультете информационных технологий, родители, исправно высылающие деньги раз в месяц и отстранённо интересующиеся делами сына раз в два, общежитие недалеко от университета и почёсывающий прямо сейчас пяткой о пятку Тэхен в приложение к нему. В голове рассеяно мелькает мысль о том, что вся его жизнь отдалённо напоминает блекло-сизую инструкцию к тому, как же эту жизнь жить: пятёрки в начальной школе, прохладно-вежливые родители, смущённо улыбающаяся девочка в пятом классе, грандиозно и с треском проваленный опыт с мальчиком в десятом, выпуск из школы, поступление в университет, вялые попытки в безумно-яркую студенческую жизнь, а дальше — серость. Эта отвратительно-сизая, бесконечно-долгая, омерзительно-перманентная усталость. — Чонгук-и, уже уходишь? — Тэхён, влезший в холодильник чуть ли не с головой, с энтузиазмом перебирает продукты на полках в поисках чего-то, что всё равно просрочено, но хотя бы не так критично. Пижамные штаны забавно подвернуты на правой ноге так, чтобы удобнее было потирать пяткой лодыжку, а на боку белой футболки видно вчерашнее пятнышко от соуса. Чонгук кивает, запоздало думая о том, что Тэхен, наверное, этого не видит, прощается вслух и выходит за дверь.

***

На стекле кто-то пальцем вывел солнышко. За окном до жути тоскливая невзрачность, а в паре метров — до жути тоскливый лысоватый преподаватель, апатично вещающий с высоты своей кафедры что-то о важности античной философии и её незаменимом вкладе в развитие человечества, так что Чонгук, недолго думая, дорисовывает солнышку пару лучиков и упёрто игнорирует желание прижаться к нему лбом, чтобы немного согрело. Невзрачность. Чонгук уживается с ней последние года три безропотно и практически даже комфортно — настолько комфортно, насколько может ощущаться эта невыносимая ежедневная усталость, давящая на плечи невозможным грузом каждую секунду, каждое мгновение, прокрадывающаяся в сердце чем-то холодным и совсем-совсем одиноким. Зимой небо темнеет до обидного рано, так что в тот момент, когда Тэхен привычно шумно отпирает ключом дверь, в комнате царит вечерний полумрак. Чонгук слышит шарканье совсем недалеко от себя: эти дурацкие тапки, которые хён с боем и криками выбил себе последней партией в ближайшем магазине, всегда издавали слишком много шума при ходьбе. Чужая сумка приземлилась рядом с Чонгуком, а за ней уже и сам Тэхен — тоже на пол и тоже поджав ноги к груди — вихрастая макушка в трогательном жесте уперлась в плечо, немного потерлась. — Опять грустишь? — Не грущу. — Не плачь. — Я не плакал. — Чонгук удивленно вскидывает голову, от чего бьётся лбом о лоб Тэхена, смотрит в глаза, мол, на, смотри, проверяй. Тэхен молчит пару секунд, словно действительно проверяет, удостоверяется, что, ого, правда не плакал, улыбается своей дурацкой улыбкой, а затем вдруг припечатывает: — В твоих глазах, наверное, давно бы уже поселились полярные мишки, — поднимается с пола и шаркает в сторону включателя.

***

— Смотри, что принёс, — Сокджин шумно усаживается рядом в переполненной столовой, водружает на поднос нелепо-желтый контейнер с фиолетовыми совятами. — Вчера Намджун-и приходил, а Чимин, как обычно, выжрал последнее, что было в холодильнике. Пришлось по-быстрому скрутить кимпаб из того, что было. Кимпаб был самым обычным — овощи и рис — но Чонгук сметает его так быстро, словно от этого зависит вся его недолгая жизнь. Джин смотрит умиленно, довольно подперев щеку ладонью и смеётся, что у Чонгука, наверное, чёрная дыра вместо желудка. Чонгуку хочется вдруг ляпнуть зло и с горечью, что чёрная дыра у него вместо сердца, где каждый день Сокджин-Сокджин-Сокджин, но он лишь молчит и продолжает жевать усерднее. Чонгук официально познакомился с Сокджином около трёх лет назад, когда в духе всех самых клишированных дорам налетает на него в узком университетском коридоре, успешно сшибая с ног, и следом по инерции наваливаясь чуть ли не сверху. Солнце за окном било прямо в глаза, ничем не скрепленные конспекты красиво разлетелись по полу и абсурдность ситуации росла в геометрической прогрессии с каждой новой секундой, пока Чонгук, по-глупому раззявив рот, неподвижно таращился на кого-то, кого, наверное, где-то в средневековье непременно называли бы искусством. Сокджин тогда пошутил что-то абсолютно нелепое про скоростные поезда и роковую гравитацию, посмеялся совершенно незабываемым смехом, поднялся на ноги и так и представился: — Ким Сокджин, — протянул руку, постоял так с пару секунд, не дождался никакой реакции и, смутившись, засунул ладонь в карман. — Ты, кажется, друг Намджуна, да? Чонгук с Намджуном не дружил, но иногда приходил за недостающими конспектами, пользуясь тем, что их мамы дружили, казалось, со временем динозавров, но на всякий случай положительно кивает на вопрос и представляется в ответ. С этого момента всё и началось. Чонгук вваливается в комнату общежития, закидывает в холодильник остатки кимпаба. В воздухе стоит стойкий запах краски, где-то у окна Тэхен возится с мольбертом, рассматривая работу и погрызывая дужку очков. До смерти хочется завалиться в кровать, чтобы чуточку теплее, чуточку не так отвратительно холодно, чтобы думать о том, как красиво ложился свет на Джина, когда они шли сегодня к выходу или как мягко он поправил встрёпанные чонгуковы волосы перед тем, как разойтись каждый в свою сторону. Кровать прогибается под дополнительным весом где-то через минут двадцать, когда возня у окна прекратилась и в комнате вдруг стало слишком тихо: Тэхен, наверное, опять будет пытаться лечить ему душу, усевшись куда-то прямо ему на спину и вынося мозги лекциями о том, что ему не стоит забывать кушать и нужно побольше заботиться о себе, даже если Джин-хён сегодня был «по-особенному очаровательным», даже если Джин-хён опять потрепал его по голове, как маленького ребёнка. Даже если Джин-хён никогда не посмотрит на тебя, как на кого-то, кто мог бы быть кем-то большим, чем просто любимый донсэн. О последнем никто из них никогда не говорит вслух: то ли Тэхену вдруг стало хватать тактичности, то ли знает, что лучше действительно не стоит. Чонгук ждёт начала привычных лекций так, как люди ожидают апокалипсиса, но Тэхён молчит, молчит, улыбается так мягко, а потом вдруг кладёт свою руку ему на голову и говорит: — Ты его любишь, да? — мягко, устало, рассеянно вороша чужие волосы. — Отстань, хён. Сил отвечать, правда, совсем уже нет.

***

Сколько Чонгук себя помнит, Тэхен всегда был где-то рядом. В детском саду, регулярно втягивающий его в различные авантюры и получающий нагоняй от воспитателей чаще, чем вся группа вместе взятая; в школе, ловко балансирующий на грани отчисления, но всё равно упорно натаскивающий его по математике. В Сеул они тоже переехали вместе: Чонгук — поступать, а Тэхен — за Чонгуком. Был отвратительно-пасмурный день, когда Чонгук впервые рассказал Тэхену про Джина. На тот момент эта влюблённость перевалила сроком чуть дальше, чем за два года, о взаимности не могло быть и речи, и всё это разбивало-выламывало-крошило на кусочки. Тэхен тогда долго сидел на полу у кровати, с любопытством разглядывая фотографии с чужой странички: дурацкое селфи, черно-белый кот на залитом солнцем подоконнике, Сокджин с родителями, Сокджин с Намджуном. — Красивый, — взглянул ещё раз, почесал восхищённо щеку. — Даже слишком, если честно. Для простого студента — слишком. Чонгук не обижался. Чонгук отлично его понимал. Сокджин — ни разу не «простой студент», а больше сошедшее с древних холстов божество, по счастливой случайности свалившееся на него (скорее наоборот) с небес. Это всё, конечно, забавно и сколько угодно смешно, но Чонгук, правда, никогда и никого. Никогда и никого до этого так сильно. Весь этот вечер они так и просидели: на холодном полу, укутавшись одним одеялом, пока Тэхен — непривычно вялый — рассеяно выводил круги пальцем на пыльном паркете и оглушительно молчал.

***

Сокджин влетает в кофейню невозможно встрёпанный и по-прежнему пугающе красивый: торопливо озирается по сторонам, чуть слеповато щурясь, пока Чонгук не поднимает руку, чтобы привлечь внимание. — Хён! — Сокджин, наконец, оборачивается на голос, находу поправляя волосы и улыбаясь так, словно как минимум сорвал миллион, неаккуратно сваливает куртку на соседний стул, садится на стул напротив. — Что-то случилось? Вместо ответа Джин улыбается ещё шире, взволнованно копошится в сумке, выуживая телефон. Поворачивает экраном к Чонгуку.

***

Невзрачность. Чонгук уживается с ней последние года три безропотно и практически даже комфортно, только теперь к ней прибавляется непонятная апатия и абсолютная пус-то-та. «Давай встречаться?». Сообщение на экране чужого телефона поначалу заставило поверить в чудеса: сердце подпрыгнуло к горлу и заколотилось маленькой взволнованной птичкой, пока взгляд не поплыл чуть выше, где в отправителях чёрным по белому значилось пресловутое «Намджун-и». Сокджин тогда проболтал весь вечер, что они сидели в кофейне, периодически встряхивая Чонгука за руку, когда ему казалось, что тот не слушает, и в подробностях делился мыслями о том, что был уверен, что Намджун, наверное, никогда уже не решится. — Ты уже вторую неделю ничего о нём не говоришь. Чонгук вздрагивает, вырываясь на секунду из потока мыслей, оборачивается на Тэхёна, молчаливо подпирающего косяк двери. — Я бы предположил, что тебя потихоньку отпускает, но судя по тому, как редко ты выбирался из постели в течение всего этого времени, могу надеяться лишь на то, что всё не так плохо, как мне кажется, — Тэхен отталкивается от косяка плечом, опускаясь у кровати и поджимая к груди ноги, кладёт подбородок на колени. Чонгуку хочется привычно огрызнуться, но Тэхен внезапно смотрит на него как-то совсем устало и ничего больше не говорит. — Сокджин с Намджуном встречаются. — Да? Удивительно, что на то, чтобы прийти к этому, у них ушло так много времени, — Тэхён смеётся, и смех его от чего-то звучит как-то по-детски обиженно. Чонгуку на секунду становится интересно, к чему это, пока смысл сказанного не начинает потихоньку просачиваться в мозг. — Ты знал? — вопрос получается громче, чем он планировал, но контролировать это всё становится слишком сложно. — Конечно, знал, — кривит губы, продолжает, — И ты — знал. Знал бы, если бы только захотел. Чонгуку хочется возразить, хочется отрицать, хочется сказать что-угодно, но это правда — Сокджин с Намджуном всегда были слишком очевидными, а Чонгук никогда не любил думать об этом слишком должно. — Но ты не захотел. Тебе в целом, кажется, нравится закрывать на всё глаза. Чонгук молчит, не зная, что сказать. В груди упёрто царапается нечто, что кричит в подсознании о том, что он определённо что-то упускает, мысль которую никак не может уловить. — Знаешь, — Тэхен берет небольшую паузу, оборачивается на него, как-то по-кошачьи склоняя голову, — Я уже даже привык. И к твоим рассказам, и к тому, как влюблённо ты на него смотришь. И к тому, как срываешься по первому его зову, чтобы потом приползти ко мне — усталым и разбитым, чтобы я вновь собирал тебя по кусочкам, а потом ты вдруг перестал. И говорить, и смотреть, и срываться, что я подумал, что, может быть, у меня есть шанс, что, может быть, что-то ещё может сложиться. Осознание накрывает одной огромной волной. — Почему ты не сказал? — пазл собирается так резко, что думать становится сложно. Мысли спутываются в один тугой ком, что непонятно — где их начало, а где конец. Тэхен улыбается. Одной из самых своих грустных улыбок, которую Чонгук, наверное, никогда в своей жизни не видел. — И что бы это поменяло? Вихрастая макушка, дурацкие тапочки в форме собачек, подтянутые к груди колени — Тэхен выглядит таким одиноким, таким хрупким, смотрит и улыбается-улыбается-улыбается, улыбается, как всегда улыбался, вот так вот молчаливо и без какого-либо укора. Чонгук опускается рядом, берет его руку в свою. Невзрачность становится чуточку менее болезненной.