зимы тут были вечные

— Цири. Как же давно она не слышала звучания собственного имени, произнесенного с такой радостью и счастьем. Родная в своем постоянстве Йеннифер не скупилась на эмоции. Даже после всего пережитого за эти годы. — Привет, — а вот из себя хоть какого-то воодушевления выдавить не получалось. Оставалось только смотреть извиняюще: — Долгая дорога, прости. Йен бережно приобняла за плечи, неспеша сопровождая в дом. — Все хорошо, дорогая. Иди в душ, если хочешь, и ложись отдыхать. Я разбужу тебя к ужину, хорошо? Цири кивала, изображая китайского болванчика, и послушно поднималась в комнату, которая когда-то служила ей домом и крепостью в одном флаконе. Даже на предметах мебели еще остались ее личные вещи. Ароматические свечи на прикроватной тумбочке, прозрачная шкатулка, наполненная фенечками и бисерными ожерельями, картина по номерам с изображением Биг-Бена, висевшая над компьютерным столом. В стороне — светильник в виде единорога, который Геральт подарил на Рождество. — Полотенце и принадлежности в ванной комнате, солнце, распологайся. Йен бесшумно приблизилась, приобнимая вздрогнувшую девушку со спины: — Геральт придет прямо к ужину. Ты успеешь отдохнуть. Цири не сомневалась, что успеет. Последнее время она научилась приводить себя в порядок за несколько минут, а уж высыпаться — часа за полтора точно. Она скинула пропитанную дорожной пылью кожанку и тяжело опустилась на кровать. Нужно было сходить в душ. Как же давно она не была в этих стенах. Будто несколько долгих веков бродила в изгнании, не смея вернуться в единственное место, где была счастлива. Где пахнет домом с привкусом ванили. Йеннифер обожала освежитель с ароматом ванили. Цирилла дома.

***

Ей было одиннадцать с половиной, кажется, когда в больничном листе бабушки курсивом проставили: «РМЖ 4 стадии». Калантэ громко ругалась, меряя свой кабинет широкими шагами, а потом долго и крепко прижимала Цири к себе. Когда бабушку увезли на курс химиотерапии, за ней пришел Геральт. Он был неловким в общении, страшно нервничал и контролировал каждое движение, боясь испуга или истерики девчонки. У него никогда не было своих детей, и как обращаться с маленькими потерянными девочками, мужчина не знал. Но Цири было до чёртиков интересно наблюдать за ним. И он не был страшным. С Геральтом было хорошо и спокойно. Насколько она помнила, Геральт работал в компании Калантэ, имел неплохие отношения с ней, и всегда приходил их семье на выручку. А ещё были Йен, Лютик и Трисс. Все они, — друзья Геральта, — стали и ее семьёй тоже. Каждый день Цири проводила в круговороте эмоций, оставаясь то с одним, то с другой. Геральт часто задерживался на работе, и Цири приходилось научиться быть одной. А в один прекрасный день, когда они договаривались сходить с Йен и Лютиком на матч, Геральт присел перед ней на колени, чтобы быть одного роста, и замогильным голосом, какой бывает только в крайних случаях, оповестил о том, что навсегда перевернуло их жизни: — Цирилла, твоя бабушка… Калантэ, она… Скончалась сегодня ночью. Мне очень жаль. Это было ужасно несправедливо. Бабушка была единственной родной кровинкой маленькой белокурой девочки. И тяжело. Боже правый, как же ей было тяжело. Цири никогда не думала, что потеряет всех своих родных. Теперь у нее не было никого, кроме Геральта, который взял на себя ответственность воспитать ее. Трагичная и чужеродная ситуация. И они с ней жили. Цири пошла в новую школу в тринадцать, потому что Геральту было спокойнее. Там уже учился его младший брат, который мог бы присматривать за девочкой, оказавшейся в такой ужасной ситуации. У Геральта было три брата. Два из них были на несколько лет младше его. Ламберт и Койон. Они молниеносно ворвались в ее жизнь, заглянув к ним с Геральтом на ужин, и уже к завтраку следующего дня — Цири стала их лучшим другом. Но был ещё один брат. Младший. Ему было четырнадцать, и это было худшее решение — познакомить их. А ещё хуже, просьба Геральта — «проследи за ней, Эскель», «не дай никому обидеть ее, Эскель», «подружитесь, Эскель». Цири возненавидела себя за попытку сблизиться с ним, но это случилось позже. Сам Эскель возненавидел ее с самой первой встречи. И история была об этом.

***

Она проснулась в сумерках. С первого этажа доносился приторно-сладостный запах свежеиспечённых булочек с корицей. Наверняка Йен наготовила целую кучу еды, сейчас заботливо накрывая стол. Цири села на кровати, потирая заспанные глаза, и заразительно зевнула. Часы, в которых кто-то заботливо сменил батарейки, показали восемь вечера, значит, Геральт прямо сейчас находился внизу, нетерпеливо поглядывая на лестничный пролет, ожидая ее к ужину. Сколько раз Йеннифер останавливала его от попытки разбудить её прямо сейчас? Цири не знала, но догадывалась, что мужчина порывался точно не единожды. Кое-как расчесав спутанные после душа и сна волосы, она решила явить себя семье. Семья. В этом же действительно что-то было? — Цири. Геральт говорил с облегчением и той толикой радости, которая все равно не пересекала черту отчуждения, возникшего между ними годы назад. — Привет, — как бы не было больно и трудно осознавать, но расставание с ним — самая сильная мука на свете. После объятий и облегченных вздохов, Йен усадила их за стол, привычно исполняя роль заботливой хозяйки. — Ты же… Приехала на некоторое время или уже распланировала свой отъезд? Геральт говорил дружелюбно, но с явным недовольством. Или волнением. Цири забыла какого это — различать его эмоции. — Я пока побуду здесь, если вы не против. Мне хотелось бы остаться. Йен ласково погладила приемную дочь по щеке, и они обе услышали облегченный вздох Геральта. — Дорогая, мы всеми конечностями за твое возвращение. Когда-то она совершила огромную ошибку и бросила свою семью, как бросают фантик на проезжую часть, по которому сейчас проедет грузовик. Это было тупо и безответственно. Серьезно, порушить все из-за глупого чувства и стыда? Ох, эти подростковые драмы — такая глупость, если честно. Цири бы рассмеялась, случись подобное сейчас. Жаль, что в шестнадцать ей было не до смеха.