Ошибки, на которых не учатся

Бесконечная зима. Бескрайняя темнота и вездесущая бесцветность окружающего мира. Холодный воздух, при вдохе которого лёгкие сковывает ледяными шипами. Холодные взгляды угрюмых людей. Холодные мысли и сердца. Зима заморозила их, прибирая к своим колючим от мороза рукам. Звёзд не было видно давно. Они практически постоянно скрывались под слоем пропитанных свинцом снежных туч. Солнце позабыло дорогу в этот край, уступая своё место серым подругам, что любили плакать пусть и не настоящими слезами. А настоящей ли была серая реальность, в которой жили эти люди? Сложно было сказать. Совершенно серые, лишенные хотя бы капли индивидуальности дни сменяли друг друга, словно в затянувшемся дне сурка, не позволяя различить их хотя бы раз. Жизнь в поселке была однотипной, бессмысленной, блеклой, а с недавних пор — страшной. Пугал не лес, что окружал посёлок со всех сторон, и даже не тьма, что клубилась в нём день и ночь. Пугало то, что там было, но ещё больше пугало — то, чего не было. Зверей почти совсем не было слышно. Птицы давно покинули это зловещее место: улетели или запутались хрупкими крыльями в тянущихся к ним корявых ветках и навсегда замолкли. Вместо них в лесу поселилось нечто, лишь издалека напоминавшее лесных обитателей. Безвольные создания, ведомые страхом перед кем-то, теперь наполняли дебри древесной глуши. Среди всего этого места, охваченного непрекращающимся страхом, стояла школа. Самая обычная средняя школа, с не менее обычными учениками в ней. В этой самой школе учился Роман Пятифанов — грубый парнишка с буйным нравом. Другими словами — обыкновенный гопник, которого боялись, и потому ненавидели и избегали прилежные мальчики, а девочки кривили носы в отвращении при одном взгляде на вечно сведённые к переносице брови и недобрый, издевательский оскал. Никто из этих высокомерных девчушек не хотел иметь дело с двоечником, чье лицо было вечно разбито в многочисленных драках, от которого отвратительно несло сигаретами и с тем, кто каждый день носил нож в кармане. В свои семнадцать с половиной лет он, как говорится, «держал район». Пацаны, даже на пару лет его старше, старались обходить паренька с тяжёлым взглядом и кулаком стороной. Или старались иметь с ним нормальные отношения, дабы не отхватить нежеланных пиздюлей. Почти все в посёлке знали, какой Ромка Пятифан отморозок, потому иметь с ним дело никто и близко не хотел. Конечно, были и такие, что даже шестерками назвать язык не поворачивается. Стелились как могли, лишь бы угодить, лишь бы не получить в нос. Рома видел таких типов насквозь. Выглядели они всегда жалко, как несчастные собачонки, выпрашивающие еду у прохожих около ларька. Словом — тру́сы. С годами взгляд Ромы становился всё тяжелее, складка между вечно нахмуренными бровями прорезалась всё глубже, а кулаки сильных рук разжимались не часто. Ещё он подрос. За четыре года Пятифан вырос аж на сорок сантиметров и теперь был выше Бяши на полголовы. Тот долго возмущался по этому поводу, но в скором времени привык. Бяшка был Роминым другом давно, даже слишком. Года шли, окружение менялось, а друг так и оставался рядом с ним. Через время ребята перестали тянуть к себе кого-то третьего и остались вдвоем. Так спокойнее: не нужно было вечно ждать ножа в спину от нового кента или, раз за разом, всаживать этот нож самому. Бяша был единственным и оттого надёжным другом. Ромке его окружения хватало по горло. В поселке всё оставалось как прежде. Оставался неизменным зловещий лес, по-прежнему пропадали дети, пусть и реже, но пропажи так и не прекращались, оставался белобрысый очкарик, что сидел за партой рядом с Полиной уже третий год. В тот день Рома его чуть не убил. Узнав, что пацан, которого он уже начал считать хорошим другом, якшается с Полиной (С его Полиной!), Рома захотел разорвать его на куски. Это было предательство, лицемерие и враньё — всё то, что до дрожи в руках, ненавидел Пятифан. Дружбе был конец, а Полина получила мысленное клеймо «шлюха» в голове как Ромки, так и Бяши. Зачем было проявлять интерес и хорошо общаться с парнем, если, встретив другого, ты сразу приклеишься к нему как банный лист, позабыв обо всём, что было до его появления? Антон в тот день долго объяснял Пятифану всю ситуацию, но Рома и слушать не хотел. Пару ударов в нос и глаз, пинок в живот, и этот слюнтяй, сначала показавшийся Пятифану смелым парнем, скрючившись, валялся на снегу, отплёвываясь от собственной крови. Помахались, не без этого: Роме было нужно выпустить пар, так проще, чем вынашивать план мести, а после сесть в тюрьму за убийство. Нет, это было бы глупо, а глупцом Пятифан никогда не был. Тянулись месяцы, так прошёл и год. Боль от неразделённой влюбленности со временем ушла, будто её и не было. Будто это было что-то далёкое и детское, ужасно нелепое и смешное. Как вообще можно было влюбиться в эту зазнайку? Сейчас Рома не понимал, но тогда... Каждый день он сверлил взглядом затылок Антона, проклиная того на чём свет стоит. Как бы кулаки у Ромы не чесались, мозг давно не позволял избить парня во второй раз: он уже получил по заслугам, с него хватит. Чтоб ещё раз Рома махался с кем-то из-за девчонки? Да не в жизнь. Но всё-таки, он раз за разом возвращался к одной и той же мысли: «Что она в нём нашла?». Чем это недоразумение было лучше Ромки? Очкарик, зануда, но хорошо учится, сидя рядом с Полиной, не курит, не бьёт людей за малейший косой взгляд в свою сторону, не ругается матом, не грубит ей, поддерживает её тупые разговоры об искусстве, которое Ромке было до звезды. Ясно... Даже если так: пусть натура у Пятифана и была не очень, но рожей-то он вышел! Антон же был совсем непривлекательный, в плане вкуса девчонок. Им ведь, конечно, нравились сильные, брутальные и смелые парни, как Ромка, а здесь что? Похоже, Полина хотела себе подружку, но тут подвернулся более интересный вариант — лицемерный очкарик. Хлипкий, подуешь на него, он того гляди и улетит. Белые патлы, торчащие во все стороны. Синие глаза с белыми ресницами спрятаны за толстыми окулярами очков. Маленький, девчачий нос, бледные губы, тонкая шея, схватив которую можно было бы переломить её одной Ромкиной рукой. Тонкие запястья и длинные пальцы художника, Антон мог бы хорошо играть на пианино, но выбрал карандаш и бумагу. Ромка тогда глянул на собственные руки: ладони его, готовые к дракам день и ночь, были шершавыми, в ссадинах и мозолях от многочисленных стычек. Он снова глянул на Антона. «На девчонку похож», — мысленно выплюнул он, наконец, собрав весь образ одноклассника. Такого Полинке самой придётся защищать, он-то её вряд ли защитить сможет. Роме было четырнадцать лет, когда они с Антоном снова начали общаться. Просто, совершенно внезапно, их тотальный игнор друг друга снова превратился в приятельские отношения. Петров всего-то пару раз подсказал Роме ответ, пока тот стоял около доски. Как мало, оказывается, нужно было, чтобы вернуть общение с бывшим приятелем. Их снова было трое: Рома, Бяша и Антон. Бяшка был очень рад возвращению Петрова в их компанию, так что всё стало как и два года назад. Они снова ходили вместе в школу и из неё, потому что было... страшно. В тот год участились пропажи детей, и пусть они втроём уже не были такими маленькими: рисковать своей шкурой не хотелось. При каждом удобном случае Рома не упускал момента обозвать Антона девчонкой. Петров обижался всего несколько дней, а после забил на Пятифана огромный болт: пусть болтает, что хочет. Бяшка, в свою очередь, всегда хохотал над этим приевшимся со временем прозвищем где-то на фоне. Ему нравилось шутить над Антоном не меньше Ромы. Но как не крути, два года не прошли даром и отношение Ромы и Бяши к Антону всё равно было каким-то натянутым, пусть оба и не видели в этом особой проблемы, ведь Антон всегда удачно стоял на шухере, пока они трясли деньги с очередного лоха. Антон был полезным, а это — главное. Ещё они любили ходить к Антону в гости. Где тот, вдохновленный речами Полины об музыкальном искусстве, учил их играть на гитаре, которую подарили ему родители на день рождения год назад. У Ромы, ко всеобщему удивлению, освоить азы игры на инструменте получилось с лёгкостью. Уже под конец первого дня их импровизированных занятий, Пятифан без труда зажимал аккорды и даже научился играть пару песен Цоя, глядя на листок бумаги с простейшими аккордами. Бяшина успеваемость в игре была намного меньше, если точнее, то её не было вообще. Как бы парнишка не старался, пальцы его не слушались. — Зато я художник, на! — прятал за улыбкой свою печаль Бяша, а пацаны, понимая это, подкалывать его не стали и лишь покивали головами. От безделья они любили гулять по всему посёлку и не совались лишь в лес, обходя его по возможности как можно дальше. Но даже так, от прогулок по лесным дебрям это их не спасало, ведь, чтобы дойти до Антона, приходилось идти прямо через пугающий своим молчанием лес. А парням ничего не оставалось, как провожать друга до дома, а то вдруг что. Здороваясь и прощаясь, Рома невольно заметил насколько нежными были руки Антона. Мысль пришла сама собой, когда они в очередной раз прощались, собираясь расходиться по домам. Нежные как у девчонки. Странно было то, что даже гитара, на которой он играл уже год, никак не повлияла на мягкость кожи рук. Потом, слегка поразмыслив, Рома понял, что руки Петрова всегда были приятными на ощупь, просто заметил он это только сейчас. Зимой они были теплые, рукопожатие было похоже на горячую струю воды по утрам, льющуюся из крана, в которой так приятно спросонья греть руки. А летом, напротив, ладони Антона были прохладные, приятно ощущаясь на контрасте с жарой. Рома несколько раз ловил себя на мысли, что чересчур долго держит чужую ладонь в своей, и тут же вырывал кисть из рукопожатия. Заметив своё странное влечение к, отчего-то, нежным ладоням друга, Рома поспешил себя отдёрнуть. Не дело это пацану пацанскими руками восхищаться. Потому Пятифан решил свести их физический контакт к минимуму, при встрече лишь кивая и объясняя это тем, что не хочет вытаскивать руки на мороз из теплых карманов. Антон пожимал плечами и кивал, мол дело твоё. Один раз летом они сидели около речки. Было жарко, но по домам расходиться никому не хотелось. Рома с Антоном сидели на огромном камне на берегу реки, а Бяша собирал металлические крышки от стеклянных бутылок, складывая все найденное добро в целлофановый пакет. Ромка кидал камни в реку, как внезапно почувствовал на своей щеке что-то прохладное. Было так приятно, что в один момент Пятифан был готов потереться всем лицом, а то и шеей о эту нежную прохладу. Однако, уже в последний момент, он понял, что это была ладонь Антона, сидевшего рядом с ним. Прикосновение было почти невесомым, будто Петров боялся слишком сильно надавить. В целом так оно и было, ведь тогда Антон как раз-таки трогал чужой синяк и царапину на скуле — последствия недавней Ромкиной драки. — Э, ты чё грабли-то распустил, очкарик? — отшатнулся Пятифан и ударил по Антоновой ладони, хотя ноющая от отёка щека молила об обратном. — Да просто хотел глянуть, что там у тебя. Синяк-то большой... Сильно болит? — поджав губы и потирая ушибленную кисть, поинтересовался Антон, исподлобья глядя на вставшего на ноги Рому. Тяга к прикосновениям была первым звоночком, и Ромке это с самого начала совсем не понравилось. Пятифан ничего не ответил, устремив свой хмурый взгляд на быстрое течение реки. Всё-таки беспокойство Антона было не беспричинным: это из-за него Роме пришлось ввязаться в драку с двумя пацанами, что дразнили Петрова смазливым педиком. Пятифан такие слова в адрес своих людей терпеть не мог, и потому пришлось показывать глупцам, кто здесь главный. Бяша в то время старался утихомирить рвущегося в бой Антона, чтобы тому не прилетело. Это был приказ Пятифана, и ослушаться он не мог. Защищать Петрова у Ромы уже вошло в привычку. Он никогда в себе такого не замечал, обычно его знакомые сами могли за себя постоять, Бяша уж точно. На него можно было наплевать и быть уверенным, что без боя тот не сдастся, мало того, ещё и выйдет из любой ситуации с победой. С Антоном всё было по-другому. Он был будто слишком хрупкий, реально как девчонка. Неосознанно Ромка стал для него телохранителем: бил морду смельчакам, что осмеливались оскорблять Петрова, спасал его от бродячих, агрессивных собак, что, неожиданно, проявляли к нему уж слишком сильный интерес, оберегал Антона от неряшливых падений в снег из-за в очередной раз потерянных очков. И в основном причиной пропажи очков был сам Пятифан. Ему нравилось наблюдать, как Антон злился, пытаясь вырвать свою возможность видеть чётче из высоко поднятых над головой рук. Бяша в те моменты хохотал как никогда, подначивая Рому поднять очки выше, а Антона прыгать и тянуться сильнее. Сидя в очередной раз во время перемены на подоконнике в коридоре и наблюдая, как Антон смеётся в компании Полины, Рома поймал себя на мысли, что его это не просто раздражает — его это бесит. Петров много времени проводил с Ромой и Бяшей, но с Полиной он общался гораздо больше. Чаще смеялся, чаще шутил и улыбался. Конечно, Ромке хотелось, чтобы Антон уделял им с Бяшей больше времени, но на закономерный мысленный вопрос самому себе «зачем?», он не смог найти связного ответа. Роме неосознанно нравилось слушать, как Антон смеётся, нравилось видеть улыбку на его лице и ямочки на щеках. Нравились его тупые анекдоты, которые Бяша обзывал дном современного юмора и каждый раз только закатывал глаза. А Рома искренне смеялся почти над каждым, даже над самым глупым. Пятифану больше всего нравилось, как Петров исполняет их в ролях. Сначала Антону было неловко, и он почти бубнил их себе под нос, но пару раз услышав, как Ромка громко хохочет запрокинув голову, стал смелее и уже потом травил шутки, красочно отыгрывая роль каждого персонажа. А Пятифан смеялся чаще лишь из-за того, что шутил именно Антон. А однажды Роме приснился сон, поставивший точку во всех домыслах и противоречиях в собственных странных чувствах. Это был не простой, сумбурный набор событий, а вполне реалистичный и красочный сон с эротическим подтекстом. Для Ромы это было не в новинку, учитывая собственное половое созревание, которое иногда всплеском гормонов било в голову. Во сне он сидел на кровати, прижавшись спиной к стене своей комнаты. Темно, но различить углы собственной обители Рома сумел с лёгкостью. Верхом на нём сидела девушка, одетая в их школьную форму. Такому развитию событий Пятифан был только рад и уже привычным жестом проводил рукой по её бедру, задирая юбку и сжимая мягкую кожу в шершавой ладони, дабы прижать теснее. Девушка, отвечая на это жест, тихо поскуливала, целуя и кусая его шею. Рома довольно улыбнулся и принялся вытаскивать рубашку из юбки девушки, когда та, внезапно, окликнула его по имени. Тихо и сипло. Она отстранилась, и Пятифан поднял голову, чтобы взглянуть ей в лицо. Но вопреки ожиданиям перед ним сидела совсем не девушка, а Антон Петров собственной персоной. Рома подавился воздухом, оглядев его лицо. С растрёпанными волосами, сбившимся дыханием и съехавшими с носа очками, Антон, красный как рак, восседал на бёдрах Пятифана в школьной юбке и белой рубашке. «И правда, как девчонка», — спустя долгие секунды пронеслась единственная мысль в затуманенной голове у Ромы, который с ног до головы оглядев друга, потянулся к его лицу и, сняв запотевшие очки, притянул его за загривок, втягивая в поцелуй. Антон, не колеблясь, ответил, и тяжело выдохнув в чужие губы, потерся о Пятифана всем телом, прижимаясь ещё сильнее, отчего глаза у Ромы закатились и голова закружилась. Он проснулся так же внезапно, как и уснул. Тяжело дыша, Пятифан вытер пот со лба и, поднявшись, сел на кровати. В голове ещё всплывали обрывки сна, а сердце громко и быстро ударялось о рёбра. Первый раз за всю жизнь Роме пришлось встать посреди ночи, чтобы постирать собственные трусы. Утром, при встрече, и весь оставшийся день он не мог спокойно смотреть Антону в глаза. Только от одного взгляда на лицо Петрова, щеки Ромы краснели, а внизу живота начинало теплеть от воспоминаний. Со временем неловкость не уходила, а лишь возрастала. Сны всё продолжали сниться, превращаясь и показывая ещё более откровенные ситуации и события. Рому пугало не сколько наличие подобных сновидений, сколько собственная реакция на них. Врать себе он больше не мог и потому со временем просто смирился. Он влюбился, так глупо и нелепо, в парня, которого ненавидел на протяжении двух лет. Длительное игнорирование существования Антона, самобичевание и ненависть к себе ужасно сказывались на Пятифане. Он стал ещё грубее, бил и калечил людей без капли жалости, но насилие и злость чувствам никак помешать так и не смогли. Потому Рома бросил эту затею, принявшись плыть по течению. Период ненависти к собственной природе прошёл, а на смену ему пришло принятие, которое далось Ромке слишком тяжело. Его не привлекали и уж тем более не возбуждали парни, ему нравился только Антон: нескладный очкарик с глупыми шутками и красивой улыбкой. Роме было пятнадцать, когда он, найдя в себе силы, всё-таки решил признаться Петрову в своих чувствах. И будь что будет. Он уже слишком долго варился в этих неразделённых эмоциях. Потому решил действовать, полагаясь лишь на удачу. — Тох, погнали пройдёмся сегодня вечером? — небрежно бросил Рома, когда они с Антоном, проводив Бяшу до дома, не спеша шагали через лес. — Ну давай, — нехотя согласился Петров, бывший не в восторге от идеи гулять по темноте холодной зимой. Но отказывать Роме после того, как тот избегал его почти два месяца подряд и только неделю назад вернул их обычное общение, не хотелось. Как и договаривались, они встретились вечером у окраины леса. Рома пришел первым и стоял как дурак с цветами в руках уже десять минут. — Черт, снова репетиция? Кто на этот раз? — подойдя к другу, захныкал Антон, прекрасно помня, чем закончился прошлый такой раз. Он был смел в выражениях, давно поняв, что Рома ему за это ничего не сделает: тот давно позабыл Полину и простил его. Пятифан, покачав головой, вручил Антону букет подснежников, таких же как тогда Полине. Петров нахмурился, но цветы принял, мысленно приготовившись к чему-то. И предчувствие это было не очень хорошим. Прочистив горло, Рома опустил взгляд, стараясь подобрать правильные слова, после чего, наконец, заговорил: — Кароче, я походу пидор. И ты мне нравишься, Тох, уже давно, — выложил всё как на духу Ромка и в ожидании поднял глаза на Петрова. Тот несколько раз недоуменно моргнул, стараясь понять: взаправду ли все это происходило или нет. — Чё? В смысле? Опять прикалываетесь надо мной? Где Бяша спрятался? — усмехнулся Антон, оглянувшись по сторонам, а после перевел взгляд на цветы, что в темноте, казалось, светились. Он был рад, что друг снова шутит как раньше, после такого долгого перерыва в общении. — Не гони, Ром, уже не прокатит такое, да и не смешно как-то. Пошлите лучше ко мне посидим, холодно, у меня щас нос отмёрзнет. Рома подавил в себе желание жалобно заскулить. Его признание не воспринимали всерьёз. Антон подумал, что это очередная шутка. Как же неловко и глупо. Тогда, движимый отчаяньем, Пятифан подошёл ближе. Сняв с ничего не понимающего Петрова очки, Рома вздохнул и, резко дернув парня на себя за куртку, грубо поцеловал, стараясь этим доказать всю серьезность своих намерений. Он перехватил Антона за щеки и несколько раз смял чужие губы, стараясь запомнить их вкус. Придя в себя, Антон ошарашенно раскрыл глаза, тут же грубо отпихивая Рому от себя. — Ты сдурел что ли? Ваши шутки уже слишком далеко зашли, не думаешь? Уже нихрена не смешно! — обиженно кричал Петров, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Да не шутки это, придурок! — не менее громко крикнул Рома, поджав губы. — Чего? — глаза Антона стали ещё шире, а мысли лихорадочно забегали в голове, пытаясь собрать полную картину происходящего. Бяши нигде рядом не было, а Рома стоял перед ним с чересчур серьезным взглядом. Ни намёка на шутку. Тут-то до него и дошло, что всё это не розыгрыш. Стало страшно и оттого тошно. Подснежники выпали из рук в снег. — Слушай, — тяжело вздохнул Пятифан, положив руку на плечо Антону. Тот в ту же секунду дёрнулся, уходя от прикосновения. Заглушая испуг, в крови разгоралась злость. А вдруг это снова проверка, как в их первую встречу? Если все окажется так, то Антон убьёт Пятифана собственными руками, а следом за ним и Бяшу. — Не трогай меня! Я не педик, ясно тебе?! Я люблю Полину! — потеряв от злости на всю ситуацию и на Ромку контроль над собой, Антон с криком замахнулся и вмазал Роме по многострадальному лицу. Пятифану было больно, но боль эта была уж точно не физической. Ему отказали. Поджав губы, он замахнулся и ударил Антона в ответ. Бил до тех пор, пока не кончился воздух в лёгких и силы в руках. Обида и злость захватили разум, из-за чего, ударив один раз, Рома не смог остановиться. Пройдясь кулаком по лицу Петрова в последний раз, Пятифан поднялся на ноги и, сплюнув кровь на белый снег, вытер кровоточащий нос и поморщился. — Скажешь кому — убью нахуй, — бросил напоследок Рома, кидая в снег рядом с Антоном его очки. После чего развернулся и побежал, что было сил. Горячие дорожки от слёз обжигали красные от мороза щеки, но Пятифан не останавливался. Спотыкался, падал в холодный снег, тут же поднимался и бежал дальше. Туда, куда глаза глядели, лишь бы подальше от Петрова. Ему хотелось провалиться под землю, исчезнуть из этого мира и ничего не помнить. На что он надеялся? На взаимность? Глупость. Бред. Всегда считавший себя правым, сейчас Рома понял, что ошибся. И наконец понял, что на ошибках нужно учиться, а не наступать на одни и те же грабли. Про Антона Петрова нужно было забыть ещё в шестом классе, когда тот увёл у него девчонку. Но Рома не забыл, снова начал дружить, так ещё и умудрился влюбиться в этого урода. А что сейчас? Сейчас этот очкастый урод разбил ему сердце, и с этим Рома, увы, ничего не мог сделать. С той зимы и того дня прошло ровно два года. Никто из них двоих так ни разу и не заговорил на эту тему. Антон не стал рассказывать всей школе о том, что знаменитый Ромка Пятифанов — самый настоящий пидрила, а Рома, в свою очередь, не стал предпринимать ни одной попытки в надежде получить взаимность. Ещё тогда Антон заметил, что Пятифанов никогда слишком сильно не напрягался для достижения своей цели: если не получалось с первого раза, он сразу же бросал эту затею и не возвращался к ней более. Их дружбе и даже приятельскому общению снова пришёл конец. И возвращать его не было желания ни у одного, ни у другого. Прошло много времени с той драки и ситуации в целом, всё забылось, а чувства Рома закопал так глубоко, что вряд ли когда-нибудь собирался откапывать. Всё встало на свои места, разве что Бяша совсем недолго был возмущен прекращением общения с Антоном. «— Выбирай: или я или этот гандон очкастый», — сказал тогда Рома и Бяша больше не поднимал эту тему. Это было жестоко, но тогда Роме меньше всего на свете хотелось терпеть присутствие Антона рядом, только потому, что так хотелось Бяше. Ему просто морально было тяжело от этого. Так они с Антоном и покинули жизни друг друга, быстро, но не без сожалений. Рома зашёл за школу, чтобы, наконец, закурить впервые за весь напряжённый день. На улице было темно, а с неба в свете далёкого фонаря падали мелкие, немногочисленные снежинки. Январь. В такой темноте, да ещё и так поздно, находиться на улице одному было опасно. Не успеешь оглянуться, как кто-нибудь выпрыгнет из-за угла и того гляди пырнет ножом под ребра. Отморозков хватало. Рома усмехнулся. Сегодня он был без Бяши: тот слег с температурой после их вчерашнего спора, где друг сказал, что ему не слабо пять минут пролежать голым в снегу. Результат был на лицо. Пятифан с улыбкой покачал головой, вспоминая глупость товарища, и полез в карман за пачкой сигарет. Вытащив одну зубами, Рома пошарил по карманам и не обнаружил в них спичек. Он уже мысленно чертыхнулся, проклиная всё на свете, как в тишине зимнего вечера щёлкнула зажигалка, озаряя темноту тёплым оранжевым светом огонька. Не теряя времени, Рома сделал короткий тяг, чтобы табак хорошо зажёгся, а после перевел взгляд на своего спасителя. Незнакомец снова щёлкнул зажигалкой, подкуривая собственную сигарету. На секунду его лицо озарил свет от огня и Пятифанов даже проморгался, чтобы понять: не почудилось ли ему. Перед ним стоял Антон. Изменившийся, даже слишком сильно, с тех пор, как они в последний раз стояли так близко. Как и Рома он вытянулся и стал почти с него ростом. Сменил свои толстенные окуляры на более современную оправу очков. Лицо его тоже поменялось: появились ярко выраженные скулы, утяжелилась нижняя челюсть. В целом выглядел он, откровенно говоря, неплохо. Пару секунд Рома оглядывал тёмный силуэт курящего рядом парня, пытаясь понять, действительно ли это был Петров или же придумка воспалённого от мороза мозга. Пятифан не видел его уже очень давно. Ещё в начале девятого класса они с Бяшей перевелись в другой класс, дабы Рома мог реже пересекаться с Антоном. Тогда-то Пятифан и понял, что Бяша с ним и в огонь и в воду, и на край света пойдёт, если понадобится. Настоящий друг, который за всю жизнь ни разу не заставил сомневаться в себе. Немного поглядев на Антона, Рома благодарно кивнул, на что тот лишь хмыкнул, затягиваясь и смотря на дальний фонарь где-то впереди. Они долго молчали, каждый варясь в собственных мыслях. Рома думал о том, что уже порядком даже подзабыл о существовании Антона. Два года не прошли бесследно, и теперь Петров казался каким-то будто ненастоящим воспоминанием. Словно сном. — Почему ты тогда поцеловал меня? Это ведь всё-таки не была твоя какая-то очередная проверка на вшивость, да? — прервав поток Роминых мыслей, разрезал своим голосом тишину Петров. Пятифан подавился дымом и закашлялся. Вопрос застал его врасплох. Он недовольно глянул в сторону Антона, на что тот продолжил безмятежно молчать, вглядываясь в зимний пейзаж перед ними. Ну нет, так не пойдёт, не собирается Ромка перед ним сейчас отчитываться. Два года прошло, и он только созрел заявиться. — Не понимаю, о чём ты, — пожал плечами Пятифан, выдыхая едкий дым в воздух. — За огонь спасибо, а теперь пиздуй, куда шёл. Он собирался было обогнуть Антона и идти домой, но тот преградил ему дорогу с серьезным, но при этом спокойным лицом. Он больше не выглядел мелким очкариком, издалека похожим на девчонку. Плечи его стали шире, а взгляд тяжелее и, казалось, мудрее. — Нет, пока ты мне не ответишь, я никуда не уйду, — спокойно, в какой-то степени, мелодично отрезал Антон, не позволяя Роме пройти. Пятифанов тяжело выдохнул и отошёл обратно к стене, вставая чуть поодаль от неё, как ранее. Он мог с лёгкостью пару раз ушатать очкарику и дело с концом. Но ни сил ни желания на это у Ромы не было, и потому он лишь тяжело вздохнул, глядя на собственную тлеющую сигарету. Снова взглянув на Антона, Пятифан вдруг осознал каким дураком был и сколько же времени проебал. Если бы не это эгоистичное желание обладать, наречь своим, он бы мог сохранить их дружбу. У него не вышло прибрать Антона к своим рукам, как получилось Бяшу. Бяша стал ему верным другом, он был как старый послушный пёс, что боялся лишний раз не вовремя залаять. С Антоном это не прокатило, и в этом Рома был виноват сам. Не все кругом были такими бесхребетными как Бяша, и если бы не Ромкин эгоизм смешанный с нарциссизмом и раздутым самомнением, он бы мог до сих пор иметь хорошие отношения с Антоном. И кто знает, быть может, сейчас, у них уже могло бы что-то получиться. Пятифан поторопился и сам поплатился за это. Потому сейчас терять ему уже было нечего — всё что Рома мог просрать, он уже просрал. — Любил я тебя, вот и всё. Теперь вали, не мозоль мне глаза, — устало признался Пятифан. Сейчас уже ничего нельзя было изменить, и слова эти вряд ли теперь что-то значили. Сейчас Рома не боялся сказать это в слух. — А сейчас? — не поворачиваясь, спросил Антон, вновь поднося сигарету к губам. — Что сейчас? — уточнил Рома, хотя прекрасно понимал, что Петров имел в виду. Он просто не хотел отвечать на этот вопрос. Просто потому что совершенно не знал, что ответить. — Сейчас любишь? — спросил Антон. Спросил без капли вины в голосе, не смотря на то, что это он первый начал распускать кулаки в тот день. Это он тогда не дал Роме выговориться, заставляя глубоко зарыть в себе чувства и смириться с отказом. Пятифан промолчал, и на улице снова ненадолго повисла тишина. Роме не хотелось ворошить прошлое, но начало уже было положено. Ему уже было не пятнадцать, и уж тем более не двенадцать лет, чтобы убегать от проблем. Он должен сегодня раз и навсегда расставить все точки над «i». Чтобы, наконец, отпустить этого человека от себя и забыть как страшный сон. — Я расстался с Полиной. Уже давно, год почти прошёл, — внезапно выдал Антон, снова разбивая своим расслабленным голосом образовавшуюся тишину. — Поздравляю. От меня-то ты чё хочешь? — хмыкнул Рома, в очередной раз затягиваясь. — Пришел, потому что хочу поговорить, — Антон, наконец, повернулся к Роме лицом и в последний раз припал губами к сигарете, прежде чем выбросил окурок в снег. — А я не хочу говорить, ты этого ещё не понял? Всё давным-давно в прошлом. Если ты созрел и пришёл поиздеваться, то ты опоздал года на два. Мне уже давно плевать на тебя, — докурив, Ромка выбросил окурок и, убрав руки в карманы, довольно улыбнулся. Что бы там сейчас не сказал Антон, его это вряд ли могло хоть как-то задеть. А Антон, в свою очередь, за эти два года много что переосмыслил, понял, осознал и принял. Он в отличие от Пятифана на своих ошибках учиться умел и хотел. Так же как и умел выносить определенные уроки из разных щекотливых ситуаций. Знал, когда не стоило открывать рот, но ещё лучше знал, когда его открыть было нужно. За эти два года он стал умнее, расчетливее, наблюдательнее и самое главное — увереннее. Уверенность в себе появилась с годами и сейчас просто плескалась через край. У него, наконец, хватило ума и храбрости разорвать отношения с Полиной. Он слишком поздно выявил в ней манипулятора. Девушка пыталась подстроить Антона под себя, но Петров вовремя это понял и, не медля, «вышел из игры». Обидно, печально, но ладно. Все же сначала она казалась чудесной, оттого в душе Антона долгое время оставался неприятный осадок, но и он со временем пропал. Искренности в этой девушке оказалось даже слишком мало, чего нельзя было сказать о Роме. В его искренности Антон был полностью уверен и потому так просто заканчивать общение с этим человеком он не собирался. — Ты сам-то веришь в ту хуйню, которую мне сейчас порешь? — медленно подойдя ближе, грубо спросил Петров, наклонив голову в бок. Рома недобро оскалился: парень играл с огнем и был близок к тому чтобы вот-вот обжечься. — А у тебя за это время зубы лишние появились? — улыбка Пятифана не предвещала ничего хорошего. Он, не уступая, Антону шагнул вперёд, оказываясь к нему почти впритык, но тот и ухом не повёл на его устрашающий вид, сохраняя на лице холодное безразличие. Лишь глаза изучающе бегали по лицу стоящего напротив бывшего одноклассника и друга. Хмыкнув собственным мыслям, Антон толкнул растерявшегося Рому к стене, прижимая собственным телом, после чего, не медля, прижался своими губами к его, тут же втягивая в горький поцелуй. Ошарашенно округлив глаза, Рома тут же попытался разорвать поцелуй. Оттолкнуть, ударить, сделать так же больно, как и Антон два года назад. Но Петров попытку вырваться пресек на корню, прижав Пятифана к стене сильнее. Надавив свободной рукой на челюсть, Антон углубил поцелуй. Рома несколько раз быстро ударил его по плечу в попытке остановить, но Петров на его тщетные попытки вырваться никак не отреагировал, продолжая сминать чужие губы в грубом поцелуе. Через пару минут Рома, наконец, сдался, не в силах больше сопротивляться. Притянув Антона ближе, он ответил на поцелуй, о котором мечтал так долго и уже смирился с тем, что вряд ли когда-нибудь в жизни сможет его получить. В какой-то момент Рома с ужасом допустил мысль, что всё это — всего лишь очередной сон. Но горячие губы на собственных губах и упирающийся в бедро чужой стояк говорили об обратном. Рома высвободил свои руки и, схватив Петрова за волосы на загривке, разорвал поцелуй, дабы хотя бы немного перевести сбившееся дыхание. Антон, не теряя ни секунды, расстегнул его куртку, тут же припав горячими губами к открывшейся шее. Рома, вдруг вспомнив свой самый первый сон с Антоном, почувствовал, как внизу живота тут же начал завязываться горячий узел. Рома застонал, чуть слышно, на выдохе, когда Петров слегка прикусил кожу за ухом. Собственное нарастающее возбуждение сильно давило на ширинку джинсов, умоляя сделать с собой хоть что-то. Тогда Рома спустил руки с затылка Антона и, расстегнув его куртку, скинул её прямо на снег. После чего, трясущимися руками, быстро вытащил чужую рубашку из брюк, огладив холодными ладонями тёплую спину и живот, от чего Петров рефлекторно дёрнулся. Спустившись блуждающими руками к пояснице, Пятифан нащупал ремень и, схватившись за него, дёрнул Антона на себя. Прижавшись ближе, Рома несколько раз потёрся своей ширинкой о чужую, выбивая со стороны Петрова рваный стон, теплым дыханием осевший где-то в районе шеи, на которой тот так и не прекратил оставлять багровые пятна. Немного погодя, Антон стащил с Ромы его куртку, после снова втянув того в глубокий поцелуй. Руки Петрова оглаживали всё, до чего могли дотянуться, и в один момент, Рома почувствовал чужую руку в районе своего паха. Антон сжимал его член сквозь джинсы, давя на уже и так болезненное возбуждение. Не контролируя себя Рома на выдохе громко заскулил, закусив губу. От прикосновений Антона глаза закатывались, а ноги переставали держать. — Сделай уже хоть что-то, — сипло прошипел Рома, поддаваясь вперёд к чужой руке, ласкавшей его. Так лобызаться они могли до самого утра, а тело требовало разрядки. Антону дважды повторять было не нужно, потому он уже в следующую секунду убрал ладонь с чужого паха, снова заткнул Пятифана поцелуем, после чего резко отлип и спустился вниз, вставав коленями прямо на снег. — Ты чё творишь, очкарик? — с затуманенным от возбуждения взглядом и заплетающимся языком спросил Рома, глядя на спрятанные за стеклами очков потемневшие от похоти глаза напротив. — Заткнись, — зашипел на него Антон, расстегивая трясущимися руками чужой ремень на чёрных джинсах, совершенно игнорируя собственный, ставший уже болезненным стояк. От этого грубого шепота, у Ромы по спине побежали мурашки, а низ живота будто ошпарило кипятком. Сомкнув как можно сильнее губы, он тяжело дышал, стараясь не издавать ни одного звука. Антон, наконец справившись с ремнём, приспустил чужие джинсы вместе с бельём, и обхватил рукой член Ромы у самого основания. Пятифан глухо застонал куда-то в собственную ладонь, не в силах оторвать взгляда от сидящего перед ним на коленях возбужденного Петрова. Размазав по всему стволу всю выделившуюся животную смазку, Антон на пробу пару раз медленно провел горячей ладонью по члену Пятифана, выбив тем самым из того глухое мычание. Оставшийся довольным полученной реакцией, Петров фыркнул и, обхватив головку губами, провёл по ней языком. Рома снова застонал, зажмуриваясь, боясь, что кончит только от одного вида Петрова с его членом во рту. Антон в свою очередь продолжил медленно насаживаться ртом на Ромин член, не прекращая скользить по нему языком. До этого он никогда не делал никому минет, но однажды видел видео, на одной из отцовских кассет, в котором девушка делала что-то подобное. Кто ж мог знать, что ему это когда-нибудь пригодится. Постанывая, Рома запустил руку в светлые волосы Петрова, задавая свой темп. В последнюю секунду Антон сильнее обычного сжал губы на головке и надавил языком, после чего Рома кое-как успел дёрнуть его за волосы, чтобы не кончить Антону в рот. Сперма запачкала ему очки, нос и челку, но Петрову до этого особого дела не было. Он поднялся, снял очки и вытер лицо рукавом рубашки, после чего снова припал губами к губам Пятифана, вовлекая в мокрый поцелуй. Роме нравилось чувствовать собственный солоноватый вкус на губах у Антона. Было в этом что-то щекочущее. Укусив Петрова за нижнюю губу, Рома поменял их местами, прижав Антона к холодной стене, где только что стоял сам. Раздвинув собственным коленом ноги Петрова, Рома резко поднял его вверх, вынудив Антона вздрогнуть и, поскуливая, заёрзать на нём, без слов прося о большем. Кусая чужую шею, Пятифан неспеша расстегнул ремень на Антоновых школьных брюках, тут же запустив ладонь под ткань трусов, заставив Антона поддаться вперёд к прикосновению и, замычав, прогнуть спину. Проведя по чужому члену, как обычно Рома делал себе, он с каким-то садистским наслаждением стал вглядываться в лицо напротив. Петров глядел точно ему в глаза. Ловя каждую эмоцию на лице Антона, Пятифан медленно, то сильно надавливая, то почти невесомо проводил по его члену рукой вверх и вниз, изредка круговыми движения надавливая на головку большим пальцем. В такие моменты брови Антона хмурились, но в тоже время ползли вверх, глаза закатывались, а рот приоткрывался в протяжном стоне или томном выдохе. Антон хватался за него руками, чтобы не свалиться, ибо ноги его уже почти не держали. Вдоволь насмотревшись на красного от возбуждения Петрова, Рома, наконец, решил перестать его мучить и ускорил темп до предела. Антон, не ожидавший подобного, навалился на Пятифана всем телом, рваными вздохами постанывая тому на ухо. А Рома лишь стал молиться о том, чтобы не возбудиться по новой только от чужих стонов, обжигающих ушную раковину. Сделав на последок несколько резких движений, Рома сжал член в ладони, чувствуя на ней горячую жидкость. Антон, в свою очередь, крупно вздрогнул и обмяк, повиснув на Пятифане, чтобы не упасть. Рома прижал его к стене сильнее, стараясь восстановить собственное сбитое дыхание. — Твою ж мать, ну ты и ублюдок, — сглотнув, с усмешкой выдохнул Пятифан, глядя перед собой в стену. — Завали, — шепотом просипел Антон ему в шею, глубоко дыша, чтобы привести дыхание в порядок. Рома Пятифанов никогда не считал себя глупцом. Но наступать на одни и те же грабли, как бы ему не хотелось обратного, он каждый раз умудрялся снова и снова. На ошибках нужно было учиться, а учиться Ромка никогда не любил. И честно признаться, в этот раз он совершенно об этом не жалел.