Вино в твоих ладонях

Сначала ушей достигает шум залива и чаячий крик, затем меж все редеющих стволов деревьев показывается розовый от заходящего солнца горизонт. Внизу лежит рыбацкая деревенька, которую упоминал встреченный по дороге бедняк. О цивилизованном порту тут речи и быть не может. Штук десять лачуг, снующие между ними серыми пятнами люди. Не похоже, что они хотя бы знают, что такое «торговля». Ариадна и Дионис спускаются по горячему песчаному склону. Она цепляется за его локоть, чтобы не упасть, а Дионис старается идти медленно, понимая, что иначе Ариадна не поспеет. — Ты ведь бог, и не просто бог, ты — Дионис. Неужели ты не можешь сделать корабль? Все деревья и травы слушаются тебя. До сих пор непонятно, зачем было пересекать остров. Ладно бы тут порт был, корабли, а тут даже плотов один-два, не больше. Кносс считал остров Дии диким и священным. Никто во дворце не думал, что тут вообще могут жить какие-то люди, разве что дикари. Слухи ходили о нимфах и сиренах, ревностно оберегающих остров, которые топили корабли и убивали путников, так что люди старались держаться отсюда подальше. Тесей, вон, стоянку решился сделать скорее от безысходности, чем по собственному желанию. — Могу, но зачем? Если можно отплыть на готовом. К тому же нужна команда. Знаешь, сколько надо гребцов? Я могу привести корабль в порт, но спустить его на воду и управлять… — Дионис пожимает плечами. На готовом? Так и хочется спросить: и где же ты тут видишь готовый корабль? Но Ариадна не успевает, потому что Дионис продолжает: — А еще мне нужно навестить жителей этой деревни. — Зачем? — Она все чаще позволяет себе проявлять любопытство. — После ночного шторма кто-то мог пострадать. И снасти теперь чинить надо. Кажется, Дионису и правда небезразлична судьба этих людей. Как-то не вяжется с байками, ходившими о нем. Но ведь и сам он совершенно с ними не вяжется! Безумие? Пожирание матерями детей? Смотря на этого мужчину, Ариадна больше не может даже на секунду вообразить себе что-то такое. Скорее уж люди сами придумали все это, чтобы оправдать свою животную натуру. Не все ведь, что делается во славу богов, имеет реальное к ним отношение. Иначе бы богам приходилось находиться разом в тысяче мест. Уже в деревне Ариадна все больше кутается в шерстяную накидку, пытаясь скрыть свою хоть и грязную, но слишком уж изящную нарядную тунику. Люди поглядывают на нее с интересом, а вот Диониса встречают совершенно спокойно. Интересно, знают ли они, кто перед ними? Он им, кажется, знаком, но не более чем как простой странник. Никто ни имени не скажет, не хлопнет дружелюбно по плечу. — Чего у вас на продажу есть? — Дионис спрашивает пожилую женщину, сидящую на земле. C торговлей они, видимо, все-таки знакомы. — Ну-ка, сперва помоги мне, сынок, — женщина требовательно тянет руки к Дионису, чтобы тот помог ей подняться. В ее медных волосах видна седина, но осунувшееся лицо еще не утратило красоты. — Слава Посейдону, хоть ты пришел. Ариадна замечает короткую усмешку Диониса. На сей раз его глаза не улыбаются, в них сплошная печаль. И вряд ли это от восхваления Посейдона. Ариадна смотрит на женщину, и ей кажется, что теперь она все понимает. Дионис выкупает целую корзину ракушек, пиалу, наполненную мелким сыпучим янтарем, и несколько овечьих шкур. А платит столько, сколько ни на одном рынке не дали бы за этот хлам. — Что ж, царевна, спать нам сегодня в хлеву, — Дионис, наконец, вспоминает про Ариадну, которая смиренно ходит за ним повсюду хвостом. Он договорился с той женщиной о ночлеге, и она поспешила, насколько позволяла хромота, отвести их в маленький овечий хлев. «Спать в соломе с овцами… Ну, это не так уж и плохо. Все лучше, чем на голой земле», — решает для себя Ариадна. — Через несколько дней прибудет корабль, который держит путь на Крит. Мы сможем отплыть на нем, — Дионис растягивается на соломе, кинув себе под спину одну из купленных шкур. Интересно, зачем кораблю делать тут стоянку? — Я знаю, что боги помогают людям, но ты так заботишься о них, а они приносят жертвы Посейдону, — поговорить Ариадна все же решает о другом. Она кидает взгляд на многочисленные товары, которые набрал Дионис у рыбаков. Он не стал брать рыбу (той и так почти не было), но взял немного фруктов, вяленого мяса — главным образом, кажется, для Ариадны, потому что сам не притронулся к еде, — да всякую ерунду вроде ракушек и пальмовых ветвей. Наверное, он выкупил все, что им было не нужно. — Я рос на этом острове, здесь меня спрятал отец, отдав под опеку ореад, — Дионис смотрит в низкий потолок хлева, подложив руки под голову, и снова крутит соломинку во рту. — Я видел, как предки этих людей попали сюда, как росли их дети и внуки. Я счастлив видеть, как растут внуки их правнуков, разве нужна еще какая-то причина, чтобы защищать их? — Но они тебя даже не знают толком, — Ариадне почему-то невыносимо тоскливо слушать его рассказ. Это, наверное, ужасно одиноко — жить так. Присматривать за своими потомками, стараясь хоть как-то помочь им. Наблюдать, как стареют и умирают твои дети, пока ты остаешься словно вне времени. Та женщина так похожа на него. Интересно, замечает ли она сама это сходство? — Это ради их же блага. Иногда мне приходится менять облик, иногда — избегать их десятки лет. Если бы они знали, кто я, как, думаешь, они бы встречали меня? На сей раз у Диониса новая улыбка, и от нее Ариадне не по себе. — Я понимаю. Люди проще относятся к тем, кто… не отличается от них. Люди и возгордиться могут таким покровительством, и испугаться. Много чего. Возможно, каким-то из поколений он уже открывал правду, и раз теперь Дионис предпочитает быть просто богатым и добрым странником, значит, так действительно лучше. — Верно. Тебе это хорошо знакомо, так ведь? Ариадна кивает. Если богов обычно любят и стараются им всячески льстить ради собственной выгоды, то ее брата все ненавидели просто за то, что он был не таким, как они. Уродом. Монстром. Чудовищем. Маленький ягненок устраивается у нее под боком, и Ариадна принимается машинально гладить белоснежную головку. — Люди ненавидели моего брата за то, каким он родился. Когда-то Астерий был нежным ребенком, но его чудовищная голова… Наверное, поэтому он рос — умом — гораздо медленнее своих братьев. В четырнадцать лет он оставался неразумным ребенком. Обозленным на весь мир, ожесточившимся и почти безумным. Он не мог ни читать, ни писать, лишь говорить — и то с большим трудом. Пальцы свободной руки сжимаются в кулак, и Ариадна замечает это только когда ногти больно вдавливаются в кожу. Ягненок рядом трясет ушами, требуя продолжения ласки. Эмоции захлестывают, вся эта невысказанная боль, которую она копила внутри при побеге из Кносса. Тесей бахвалился убийством монстра, его носили на руках что афиняне, что критяне, пока голова Минотавра сохла под солнечными лучами, наколотая на пику. Отчасти поэтому Ариадна хотела покинуть Кносс навсегда. Астерий сдерживал приступы гнева, когда она была рядом. За всю жизнь он ни разу не причинил ей боли, и разве это не доказывало, что дело было не в нем, а в тех, кто его окружал?! Брат не был ни в чем виноват, никогда, это сделали с ним люди и боги. Разве можно винить кого-то за то, кем он родился? Но его винили и ненавидели абсолютно все, даже родная мать. А брат скучал и по матери, и по братьям, плакал в своей темнице, и единственным развлечением были люди, которых царь Минос запускал в лабиринт. По одному раз в несколько лун. Стоит ли говорить, что чем старше он становился и чем больше проводил в одиночестве, тем более страшными становились его развлечения? Астерий не всегда ведал, что творил. Да и юноши с девушками как один старались убить проклятого монстра лабиринта. Кого-то он душил, кого-то рвал на части. Однажды Ариадна нашла его рыдающим возле тела прекрасной юной афинянки. Такой красивой, что даже смерть не могла стереть краски с ее точеного лица. Она продержалась очень долго, наверное, луны две или три. Астерий пытался заботиться о ней, избегал, чтобы не причинить вреда, просил Ариадну раздобыть то фиников, то инжира. Но звериная сущность в итоге взяла свое. Он оставил на память только ее синий шарф и носил его на руке до самого конца. Дионис внимательно смотрит, и Ариадна, чувствуя его пристальный взгляд, продолжает: — В последний раз, когда я пришла к нему, он плакал у меня на коленях, моля о смерти. И… я была уверена, что поступаю милосердно и правильно. Астерий правда хотел умереть. Этот лабиринт — бесконечно длинная могила — был для него хуже смерти и был самой ужасной пыткой, — шепчет она, прижимая ягненка к себе. Сердце заходится и дышать тяжело. Все это выплеснулось ненароком. Так пьяница ведает о своих бедах, испив слишком много вина. — Но почему тогда я никак не могу простить себя? — Последние слова срываются с губ почти как в бреду. Ариадна не может себя контролировать. Уж не дело ли это божественных рук? Дионис по-прежнему не отводит глаз. Он внимательно слушал рассказ, не проронив ни слова, а теперь сидит в соломе, будто думает, что сказать. И откуда у него столько терпения и внимания? Какое богу дело до человеческой печали? В конце концов, пусть он столетьями привязан к людям этой деревни, она — лишь случайная встречная. К чему ж такая откровенность? Ариадна жалеет — больше всего о своем невольном вопросе, — но сказанного не воротишь. — Твой брат не был ни человеком, ни зверем, ни божеством. Таких не принимает этот мир. И нет твоей вины в этом, — наконец, Дионис подает голос. Он говорит размеренно и, протянув руку, касается смешно болтающихся бело-розовых ушей задремавшего ягненка. Ласково треплет. — Но ты винишь себя за предательство и слабоволие. На самом деле ты думаешь, что правильно — это было дать ему яд самой, подарить покой без боли и позора. А не стоять в стороне, дожидаясь, пока тот, кого ты к нему привела, сделает все за тебя. Вот отчего ты не можешь простить себя. Ты думаешь, как страшно было ему умирать одному. Когда он заканчивает, Ариадне хочется выбежать то ли из хлева, то ли из собственных костей. — Зачем ты… говоришь это? — Даже голос становится хриплым. А Дионис все-таки может быть очень жестоким. — Потому что ты не можешь сказать себе это сама. Ты изъедаешь себя чувством вины, но на самом деле не хочешь эту вину признать. Когда ты примешь ее, тебе станет легче. Как от этого может стать легче? Абсолютно все, каждое это проклятое слово правда от начала и до конца. Но… Признать ее даже хуже, чем винить себя за смерть Астерия. Слабовольная, бесхребетная, жалкая. Она знала, что брат поддался Тесею, когда увидел клубок в его руках. Астерий понимал, кто привел к нему врага, и это наверняка лишило его всякого желания бороться. Зачем бороться, если единственный человек, которого ты любишь, предает тебя? — Я не могу сказать, было ему страшно, чувствовал ли он себя преданным, хотя думаю, что это в первую очередь твой собственный страх, — подумав, добавляет Дионис. — Но он погиб в бою, как настоящий воин, каким его хотела видеть мать. И теперь он обрел покой в подземном царстве. Это помогает сосредоточиться на чем-то действительно важном. Ведь и правда — Астерий больше всего хотел быть достойным сыном для своей матери. А сама мать, если бы так уж ненавидела, удавила бы его пуповиной сразу после рождения. Какую бы боль его существование ни причиняло ей, каким бы ужасным напоминанием он ни был, мать все равно по-своему любила и заботилась. Она пыталась обучать его наравне с другими детьми, в том числе и военному искусству. И когда Астерий оказался в лабиринте, они долгие годы вместе навещали его, пока мать окончательно не сломалась. — Может и так. — Что значит «может»? — притворно возмущается Дионис. — Я — бог. Я знаю, что говорю. То он словами разбивает всю ее вдребезги, то почти сразу же собирает заново. Ариадна даже улыбается, укладываясь на овечью шкуру. Потревоженный ягненок прижимается к ее животу.