Письмо

      Сняв очки, я откинулась на спинку стула и выдохнула. Размяла уставшую шею. Ещё одна статья была готова. Казалось бы, самая заурядная, о строительстве нового парка в городе, но я всё равно сомневалась, хоть и рука набита. Я пробежалась глазами по итоговому варианту, ища малейшие погрешности. Что сейчас, что век назад — я всегда была перфекционисткой и относилась к своим статьям предвзято. Не увидев ничего критичного, я отправила материал на редактуру и выключила компьютер. Прошла на кухню, чтобы сделать кофе. После того, что удалось пережить, я теперь редко спала по ночам. С чашкой ароматной арабики я устроилась на диване и накрылась колючим, но тёплым пледом. Йоке подарила мне его… Я посмотрела в окно. Непогода продолжала щедро омывать улицы Парижа и заодно окна моей квартиры. Гремел гром, отдалённо напоминая взрывы снарядов… Я поёжилась и сделала глоток кофе. Жить с тем, что я увидела тогда, в тысяча девятьсот четырнадцатом, было нелегко, но каждый день я справлялась. Бросала вызов собственным воспоминаниям. Как бросала всем тем, кто во мне сомневался, кто не верил в меня как в журналиста. Жить, помня страх, кровь и боль потери, можно научиться, если на это есть время. У меня его, увы, предостаточно. Жить с этим можно, если хранить память о тех, кого потерял, если беречь их образы в своём сердце. Я стёрла с нижних век подступившие слёзы и снова сделала глоток. Его образ я берегла с особым трепетом, стараясь не забыть ни единой детали, ни единой минуты, проведённой вместе. Лоуренс… Живой огонь в глазах восхитил меня, а открытая улыбка тут же расположила к себе. Я сразу узнала в нём Лоуренса Баркли — известного журналиста, любимчика женщин, своего кумира. И я была очень удивлена, когда он сам ко мне подошёл. Не знала, что женщина, подслушивающая чьи-то сплетни, способна вызвать интерес. Но вот Лоуренс представился мне. Я протянула дрожащую от волнения руку. Когда он её пожал, была вне себя от радости. Чувствовала себя девчонкой. Самой счастливой в мире девчонкой. Так началось знакомство… За время войны мы исколесили почти всю Европу. Повидали многое: смерть, кровь, боль, крики, усталость. Сблизились не только физически, но и эмоционально. Прозвучит банально, но мы действительно стали родными друг другу. После всех приключений мы пили чай в гостиной. Обсуждали, что нас тревожило, делились эмоциями. Лоуренс стал первым, кому я начала показывать свои черновики (кроме мистера Крауса, конечно). Он давал дельные советы. Хвалил, даже когда все вокруг не замечали, а сама я сомневалась в своих силах. Лоуренс давал мне надежду… Одна из моих слезинок упала в остывший кофе. Я поставила чашку на столик и ушла к себе в спальню. Достала из ящика прикроватной тумбы шкатулку. Внутри аккуратно свёрнутое в трубочку лежало письмо. Пожелтевший и потёртый по краям лист бумаги говорил о своей неновизне. Я развернула письмо. Осторожно, почти не касаясь, провела пальцами по красивым строчкам. Мой почерк давно изменился, забыл перьевую ручку, сломался течением времени и под кнопками клавиатуры. Его же почерк, как и его статьи, был безупречным. Красивым и разборчивым. И его почерк навсегда останется со мной. Я вскользь прошлась по тексту письма. Уже успела выучить его наизусть, слово в слово, но каждый раз был для меня как первый. Я присела на край кровати и в камерном свете лампы начала читать. «Моя милая Тео, Прости, что так мало слов. И сотни подобных писем не хватит, чтобы описать то, что я к тебе испытываю. Знаю, ты злишься на меня за то, что я обманул и тайком поехал в самое пекло без тебя. Но, знаешь, я ни о чём не жалею. Подвергать такую красоту опасности было бы самым настоящим безумством. Да, ты наверняка скажешь, что для того сюда и приехала. Что хотела бы оказаться на моём месте, прямо на фронте, и получить самый горячий материал для статьи. Ты хотела бы… но я не хочу. Тео, я не хочу думать, как ты боишься и мучаешься ради эксклюзива, о котором забудут через несколько номеров. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Не хочу, чтобы твои глаза плакали, а тело и душа получали шрамы. Не хочу потерять тебя. Обещаю, я вернусь к тебе и скажу лично, а не на бумаге, о том, что люблю. Я люблю тебя, Теодора Эйвери. Надеюсь на скорую встречу и мечтаю о твоих объятиях. Навеки твой, Лоуренс Баркли». Я ещё раз перечитала письмо и услышала, как бумага задрожала в руках. Я свернула лист и бережно положила обратно. Как я узнала потом, это письмо — последнее, что он написал. Через пару дней мне пришло ещё одно письмо. В котором сообщалось, что Лоуренс погиб на фронте.