Крылатые

…Мастер был уже очень стар, но всё же каждый день поднимался в свою мастерскую, часами что-то подкручивая, подпиливая крохотными пилками бесконечно малые детали. Каждый раз Мастер создавал шедевр — так говорили раньше повсюду, но многие считали и до сих пор. Для крыльев всегда нужен человек — иначе кто же будет взлетать к облакам? Безжалостное ремесло, но Мастер не мог назвать себя жестоким. По крайней мере, все они знали, что им предстоит, и каждый делал свой выбор — остаться на земле, с прочими людьми, или взлететь к облакам. В окно повеяло свежим ветром — приземлилась его лучшая летунья, вот уже полтора десятка лет радующая глаз взыскательной публики.  — Не подправите мне вот здесь? Двадцатое перо, кажется, чуть повернулась, едва не разбилась, очень обидно было бы. Это было тридцатое, в третьем ряду — немного ошиблась, бывает. Даже лучшие ошибаются — и он тоже. …первый из крылатых был по-своему безумцем, как, наверное, и каждый из них. Упрямый, с неистребимой жаждой полёта и гордо вскинутой в несогласном молчании головой.  — Не летай слишком высоко, — сказал Мастер ему перед первым полётом. — Расшибёшься. Но он летал, и ничто не могло ему запретить. И люди ахали, замерев последи своих полей, глядя на то, как Первый, словно птица, быстро и плавно меняет свой курс, будь то дождь или вёдро. Но однажды, в ясный солнечный день, его крыло подломилось. И Первый упал со всей высоты. Ноги его были измолоты в костяную крошку, но он не подавал виду и улыбался, когда его несли в лазарет. Всегда улыбался, и только Мастер знал, как же больно ему не раз бывало. Второго было принято не вспоминать — он сбежал, унеся с собой крылья, быть может, тогда лучшее из его творений. Он взлетел однажды выше Третьего, но быстро упал. Мастер не любил эту историю. Третий был самым ярким, и неудача первых двух быстро забылась. Люди боготворили его дерзкий полёт, его уверенную улыбку и взгляд победителя. Он царил в воздухе долго, очень долго, всякий раз поднимаясь, пока падения не сгорбили его спину, и в ногах не появилась предательская слабость. Крылья Четвёртого сломались слишком быстро, чтобы его успели запомнить. Просто мальчик, летавший слишком беспечно. Просто мальчик, от которого ждали величия, того, что он затмит крыльями само солнце. Просто мальчик, не сумевший лететь под грузом надежд. Он сейчас помогал Мастеру в мастерской, сгорбившись в углу, учился мастерить пока что самые простые крылья.  — Поправь вот то, справа, — сказал ему Мастер. — Не то переломятся прямо в полёте. Четвёртый вздрогнул, поднимая глаза, с трудом, не до конца выпрямляясь. Молодое тело сгорбилось слишком рано, отнялась нога — так и заканчивают птицы. Некоторые всё ещё парили в воздухе, новые птенцы становились на крыло с крыши его мастерской, почти запустевшей нынче. Каждый год придумывали новые крылья, и отныне весь народ наглядеться не мог на новую диковинку. Тонкие, лёгкие крылья, совсем юные птенцы с большими серьёзными глазами и недолгим веком. Не всех из них запомнили, сокращался век летуний — и всё тоньше становились их крылья, и всё выше они могли взлетать на них, туда, где солнце опаляло их перья, плавя скреплявший их тонкий воск. Перья, раскрашенные яркими красками, летели с небес, летели обескрылевшие птенцы — чтобы поднялись новые, смахивая новыми крыльями в бесконечном круговороте даже память о тех, кто взлетел раньше них. И казалось, что и вовсе больше не птенцы — бабочки. Каждый боролся за минуту славы, но Мастер долго не мог взять в толк — почему же народ восхищён этим калейдоскопом ярких перьев? Почему готов что ни день бежать, что ни день восхищаться новой летуньей, выбрасывая из памяти старую, уже негодную? И однажды в глазах людей он прочёл простую истину: долгий полёт — слишком скучное зрелище. Куда интересней смотреть, как птицы падают с небес.