sixty-four thousand feelings

— Сюда-а-а! Дни проходили подобно бревну, застрявшему на мели по течению реки. Проснуться от приступа сонного паралича и больше не заснуть в часов девять утра, запустить дневной стрим, вырубить, перерыв на пососать одноразку, подрубить казик. Если с Акумой — часа на полтора, если с Кусакабе — на час, если не меньше. Записать Сереже голосовую, чтобы наметить время встречи, подождать конец его стрима, поехать кататься на тачке по ночному Киеву, остановиться в рандомной кальянной, явиться домой к пяти утра и уткнуться лицом в подушку. Проснуться от приступа сонного паралича. Сегодня слоты особенно расщедрились на пару-тройку тысяч баксов, которые Курсед потом сольет на вино с кусачими ценами и бесполезные подарки Акуме «по приколу». Период жатвы подступил неожиданно рано: до августа еще целое лето впереди, а в карман уже накапали гроши. — Мало-мало-мало. — Почему мало? Бонуску уже отбили. Губы Курседа поджимаются, взгляд уползает вниз. Через экран хочется прописать Акуме с правой, чтобы не душнил. Отбивают они впервые за последние пару недель: прошлые стримы оканчивались по нулям, и Курсед хотел застрелиться на месте. За рекламу платили все меньше, количество нулей на карте тоже уменьшалось, а зрители все охотнее предпочитали его стримам того же Акуму или более позитивных челов. Купленные бутылки спиртного дешевели, в ход шли «Санто Стефано» и блейзер на пробу, мультифруктовый вкус угольков застревал на кончике языка и щипал рецепторы, заполняя рот слюной. Сережа после таких гулянок спал как сурок, распластавшись на диване. — Накормил уже, выходи давай, снова все сольешь. Как же он не выкупает, какой же он глупый и тупой. Подготовка пищи — важнейшая часть трапезы. Это как нафармить стаки, прежде чем ультануть. Самое вкусное, обеззараживающее жертву. И слитые деньги действительно вернулись в пятикратном размере. — Вот видишь, не слил. Меня сегодня любят. То, что его любят пиксели, — огромная проблема. Вчера, уткнувшись носом в ключицу Акумы, он готов был сгореть заживо, обколоться булавками, быть заточенным в железную деву с иглами навылет, подорваться на самодельной гранате. Это было похоже на пробы в постановку о школьниках лузерах, когда тебе уже за двадцать, но ты все еще инфантильный мальчик. Деньги за последний год стало сложно считать в гривнах, и Курседу пришлось вновь привыкать, когда платеж за очередное новое чудо техники внезапно не прошел. Хорошо, что такого вновь не повторялось. Сережа улыбается и благодарит — и хорошо. — Почему считается, что завтрашняя ночь — это все еще сегодня? Ведь сегодня ночью — это уже завтрашний день, — бредни Курседа могли заебать кого угодно. — А завтра ночью — это завтра или уже послезавтра? — Пока мы не ляжем спать, завтра не наступит. Ну, я так считаю. — А если я так и не усну сегодня? Тогда завтра для меня наступит только послезавтра, когда оно снова станет вчера. — Да не неси хуйни. Ты спать что ли не хочешь? — Акума переворачивается на другой бок, лицом к краю кровати, где сидит Курсед, засвеченный экраном телефона. — Когда ты рядом, мне вообще не хочется спать, дружище. Засыпать — вполне себе, но не спать. Ярко-красное свечение мягко ложится маслом на лицо Курседа. Пси-транс, издающийся из динамика, искажается в голове и звучит чистым нойзом, каким-нибудь мейнстримным Merzbow, или типа того, самыми безобидными его треками. Акума немного удивленно смотрит на измученное лицо друга и вдруг придумывает, как направить этот диалог в другое русло: — Сзади кто-то стоит. Не оборачивайся. — Хорошая попытка. — Я серьезно. Не шевелись. Пока стоим в инвизе, он уйдет, — сам Акума поднимается на локтях, чтобы сесть лицом к лицу, смотрит прямо в глаза, будто чего-то ждет. Курсед пьяный, чувствует приближение музыки и слышит, как кто-то заводит бензопилу, зубцы которой останавливаются на предплечье, готовые растерзать кожу на шее и застрять в хряще. Тогда еще не разрубят его спинной мозг, и секунд пять голова будет склоняться набок, как в моменты, когда пытаешься отрезать ломоть от ветчины, и отслоенный кусок свисает с ножа. Затем его голова полетит вниз, на пол, устланный банками энергетиков и пакетами из «Макдональдса». «Отлично, теперь можно», — слышит он спустя секунд двадцать. Но Курсед все еще боится оборачиваться. Сложно уловить интонации друга, может ли он напиздеть с непривычки в камерный момент, перехитрив сущность своего супер-эго. Как бы пошутил над этим сам Акума: «На мне маска, потому что я клоун, или я клоун, потому что на мне маска?» У него мажет перед глазами, он пытается сосредоточить взгляд в одной точке на стене за плечом Курседа, но она медленно уплывает вправо, где радугой переливается невыключенная клавиатура. Сережа продолжает развивать разговор заплесневелыми сплетнями, дошедшими до ушей из тиктока, пока Курсед внимательно его слушает: собственные рекомендации увязли во второсортных дотерских и стримерских мемах. От них ему стало тошно до такой степени, что иконка с нотой уехала на катафалке в мусорку вместе с инстаграмом, вконтакте и самим твичом. После шести месяцев бана исход был ясен. Курсед пялится вверх: люстра шатается из стороны в сторону, качается, колеблется, растекается в лужицу, норовит упасть на голову; он поджимает ноги к телу, чтобы удержать себя в руках. — Что еще расскажешь? — он тянет последний слог так, что рот остается приоткрытым, обнажая верхние зубы. Из-за залипшего на потолке санпаку взгляда кажется, что сверху на него кто-то смотрит в ответ, а Курсед просто удивлен. Если высунет язык, ахегао можно смело клеить на принтом на футболку малоизвестного бренда. — Да что там рассказывать… Недавно Моргенштерн новую песню выпустил, вот… — Акума снова ложится на кровать и поворачивается лицом к стене. — Устал я, давай ложиться. — Может, все-таки уедешь на такси? Может, ты все-таки помолчишь? — В пизду. Утром поеду. Когда завтра уже во всю расцветало, Курсед продолжал в тупую пялиться в никуда, записывать голосовые сообщения самому себе, чтобы потом переслушать, пытался импровизировать под 140 бпм. Сегодня Акума уехал раньше, чем он успел проснуться, и они даже не попрощались, чтобы снова поздороваться через дюжину часов. Они так оба и живут: дюжина для себя, дюжина для другого. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Кататонический ступор продолжал с удвоенной силой давить на опухшую голову. У Курседа не осталось сил даже на пару каток в доте под фонк, свербело под каждым ребрышком, как будто натянули туго паутину между легких. Полыхают первые сухостои, но до окон квартиры в самом центре столицы доносятся только испуганные крики птиц. У Курседа сил-то не осталось, а у Акумы их сегодня хватает и на пять побед подряд, и на рекламную интеграцию, и на просмотр какого-то очередного мультика о человекоподобных зверях в честь начала лета. Обещает — делает, пока Курсед ломается с вебкой который месяц, включая ее только в честь ночных посиделок в дискорде с друзьями или скорее просто хорошими знакомыми. Он играет в рулетку, ставя пятизначные суммы, пока на фоне на стриме угарает Акума. Курсед не особо вслушивается в диалоги персонажей: очередная присосавшаяся мораль мир-дружба-жвачка и так предельно ясна, а вот комментарии Сережи поднимают боевой дух. По телу пробегает бодрая дрожь: снова въебал. И снова въебал. Вернул, вроде. И снова. Въебал. Спидран от миллиона до нуля; на вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов ответ получен не был. Кошмар осуществляется в одиночестве, когда в ушах звенит голос друга, который разговаривает даже и не с ним, а со своей аудиторией и с самим собой. Хотя, на самом деле, Курседу максимально поебать на проигранные деньги: не повезло сейчас, повезет в следующий раз. — Привет, как дела? — будничным тоном. — У меня стрим сейчас, чел. Зачем звонишь? Написать мог, — на экране монитора Акума закатывает глаза, значит, пока план идет как надо. — Да вот я тут, так сказать, проиграл миллиончик, сижу грущу. Не хочешь скрасить со мной мое горе? — этот план — чистая импровизация. — Ты сделал что? Пиздец ты… Самый проблемный ребенок в семье. — Да, я. *** Курседу нравятся всякие «Звездные войны» и «Стартрек», а в школе ему лучше всего давалась история — весьма хороший потенциал для вкатывания в нишевые стратегии в реальном времени. А в итоге он так бессовестно раскидывается деньгами, чтобы его пожалели. Акума едко стреляет глазами в его сторону, глотая вино из бутылки, которую притащил сам, а не которую любезно предложил Курсед. — Это, конечно, не мое дело, но все-таки это была очень плохая идея. — Значит, тебе меня жалко? — ему очень хочется, чтобы Акума заметил его убогое положение. — Жалко у пчелки, — в отрешенной голове Курседа эта шутка преобразуется в белый шум, сквозь который он припадает губами к бокалу и отпивает пару глотков. Акуме надо запретить каламбурить в такие моменты, хотя по-другому никак бы он и не ответил. Он точно знает, чего добивается Курсед, поэтому и молчит в тряпочку, отнекивается. Если он и погорюет, то к завтрашнему дню грусть развеется, и Курсед как ни в чем не бывало снова и снова пойдет ва-банк, чтобы повздыхать под пару треков Лил Пипа и забыть. «Совсем-совсем не жалко?» — сегодня Курсед так просто от Акумы не отстанет. Язык проходится по губам, чтобы собрать убежавшую каплю. Паутинка под ребрами больно гудит, и края старой раны, скрепленной степлером, раскрываются. Тьма рдеет цветом розоватой смущенной луны и бросает тень на угрюмую фигуру Акумы возле выхода на балкон. Он беззлобно улыбается, и Курседу хочется натянуть на себя бумажный пакет, оставив прорези для глаз в форме крестиков, чтобы продолжать видеть хоть что-нибудь. Детсадовская, но дорогая, как деньги, скинутые на шторы в класс, сценка стоила того. «Тебя, клоун, мне не жалко», — Акума подносит руку к губам, чтобы скрыть смех. Это тот самый момент, когда Курсед задумывается, каково это — поцеловать парня. Можно по-рофлу, но желательно, конечно, не по-рофлу. Какой кайф целовать другого человека на пустом месте? Четкая картинка плывет, интоксикация крови наступает, а часики тикают. Он не выпавший из гнезда кукушонок, чтобы захотеть обратно к матери, и не пианистка, чтобы подсыпать в карман сопернице битое стекло. Он двадцатилетний, но взрослый мальчик, который хочет поцеловать такого же двадцатилетнего, но более зрелого ментально мальчика. Курсед достаточно манипулятивный, чтобы оставить происходящее на совести Акумы, который только внутренним чутьем может осознать масштаб идеи лица напротив. В мгновение, когда Акума моргает, Курсед успевает уткнуться своими губами в его губы. Он хочет углубить поцелуй в ответ, обнять, влюбить в себя, но Курсед отстраняется так же быстро. — Это я первый койл дал, сейчас второй будет, — говорит он и еще раз чмокает Сережу в губы. И в третий раз, пока тот, как цыпленок, успевает только глотать ртом воздух. — Мужик, ты… — Акуму хватает только на это, он просто утыкается Курседу в шею и что-то невнятно мычит, пока его пальцы трясутся за чужой спиной. Сережу вырубает еще вчера, до двенадцати ночи следующего дня на помятом диване, пока Курсед всю ночь смотрит многосерийный тайтл и пытается дожить до послезавтра, чтобы въебать кучу бабла на последнем стриме, рассказать о завершении стримерской карьеры, дабы снова начать выживать, зарабатывая на бусте аккаунтов, и уехать обратно во Львов. Акума нервно ворочается во сне: он крутит рулетку с бесконечным количеством позиций, выигрывает куш за кушем, улетает с Курседом в Лас-Вегас, на Мальдивы, в солнечную Италию. Все эти тупые сны ему снятся, чтобы завтра он проснулся не в своей холодной квартире и ушел, побоявшись дать койл в ответ.